Маленький, но Грозный: Василий Попов провёл три дня в чеченской столице

Грозный — Москва. 9–11 февраля

Я прилетаю в Грозный с неопределённой целью, с похмелья, в женской мотоциклетной куртке с порванным рукавом. С журналистом Иваном Сияком мы должны сделать гонзо-репортаж на тему «Современная Чечня». Я не вполне понимаю, что это значит. Голова раскалывается.

Я у писателя Канты Ибрагимова. Канта — товарищ моего отца, нобелевский номинант. Мы знакомимся, обсуждаем тему «Современная Чечня». Канта считает, что нет ничего хуже войны. Я с ним согласен. У него за спиной портрет его отца, на столе — книга моего отца.

Мы выходим на улицу, Канта позирует для портрета. Хочу закурить, но Канта говорит мне, что в Чечне это неприлично. Слушаюсь.

Снова выхожу на проспект Путина. Прохожу мимо Центра современного искусства, он же антикафе. Возле него вывеска «Новости», буква «И» чем-то аккуратно пробита.

Иду мимо Драматического театра, мимо каких-то государственных зданий с портретами наших вождей. Вижу птичек.

— Ты птичек сюда приехал снимать? — спрашивает Иван.

А почему бы и не птичек.

Направляюсь к мечети Сердце Чечни.

Перехожу через реку Сунжу и оказываюсь в Грозном-сити. Пытаюсь попасть на крышу здания. На крышу нельзя — там снайперы. Мне предлагают зайти в Центр туризма, который организовывает экскурсии.

Иду обратно, снова перехожу Сунжу. По дороге снимаю бабушку, которая убирает листья в кустах. На мостике над Сунжей мы с Иваном едим хлеб — один из самых вкусных в моей жизни.

Справа сквер имени Михаила Лермонтова, за ним — Исламский университет.

В бистро «Макзбургер» подзаряжаю батарею в камере — всегда садится не вовремя. Заодно сам подзаряжаюсь макзбургером, очень приличным. Выхожу покурить за угол, стараясь сделать это прилично. Созваниваюсь с Рустамом, другом моей подруги из Питера, фотографа Юли. Он работает в Драматическом театре, возле которого мы вчера гуляли.

Познакомились с Рустамом. Он родился и большую часть жизни прожил на севере России, диджействовал. Делаю пару кадров на репетиции музыкального спектакля — что-то вроде нашего «Голоса». Может, это и есть «современная Чечня». На выходе из театра девочки репетируют танец. Они выглядят, как рыбки в аквариуме, я для них — как застекольное чудо-юдо с фотоаппаратом.

Идём к музею Ахмата Кадырова.

Я наконец поднимаюсь на крышу Грозного-сити. Нас не сразу, но пускают. Попадаю как раз в режимный свет и снимаю всё, до чего могу дотянуться объективом 35 мм. Проспект Путина переходит в проспект Ахмата Кадырова, отлично освещён и подсвечен разноцветными огоньками.

Перед сном исследую «Центр современного искусства», он же антикафе. Внутри отличный дизайн с милитаристским оттенком, играет «Unplugged in New York». За одним из столиков мужчины режутся в «Монополию», отыгрывая друг у друга то Денежный переулок, то Театральную улицу. Как фотограф я должен чётко осознавать своё присутствие в «современной Чечне». Как человек, объевшийся мяса и весь вечер разговаривавший о войне, ощущаю приступ социофобии.

Донимаю публику вопросом:
— Кто вам в «Новостях» букву «И» продырявил?

Выхожу к Центральному рынку. Зависаю минут на десять, ловя интересный передний план.

Мы заходим в правительственный квартал. Проходим мимо здания «Чеченэнерго». С фасада оно выглядит красиво, а с параллельной улицы — пустым и заброшенным.

Оказываюсь на другом берегу Сунжи. Неприлично снимаю молодую пару. Так, чтобы на задний план попал Исламский университет. На передний попадает лужа, похожая на карту России. В луже отражается Грозный-сити. Крайне символично.

Батарейка садится, флешка забита.

Я захожу в театр. Охранник интересуется, кто я и откуда, и пропускает.

Возвращаюсь к Рустаму. Прошу разрешения снять его на рабочем месте. Ему в голову врезается провод, похожий на молнию.

Выхожу из театра. Делаю символичный кадр с профилем Сияка и анфасом Кадырова. Выходя, натыкаюсь на тех же женщин и детей, что и накануне. Замираю, начинаю их снимать. Они покидают кадр. Я понимаю, что всех достал. Выходит охранник и просит показать, что я снимаю. Спрашивает вежливо, и кричать про право на съёмку в общественных местах совсем не хочется.
— Он из родового села Кадырова, — рассказывает потом Рустам.

Мы с Рустамом играем в дартс. Он не спеша раскладывает дротики на столе, как воин стрелы. Все его дротики попадают в мишень, один — в «девятку». Из моих дротиков по мишени попадают три, ещё два — в чей-то рюкзак.

Мы пьём чай, болтаем.

Выходим покурить, показываю ему букву «И». Он изучает её и говорит:
— Макаров.

Вдруг гаснет свет. В Грозном так бывает. Рустам привычно зажигает фонарик в телефоне. Ребята за соседним столом продолжают играть в шахматы.

Через стекло машины Рустама снимаю город, погружённый во тьму. Горят только фонари и подсветка отдельных зданий, у которых свои подстанции. Грозный-сити в их числе.

Едем за шаурмой, шаурма открыта. Стоит очередь из «приор» и «камри», палатка светится огнями.

Потом я стою в полной темноте на окраине Грозного, в компании пяти бородатых чеченцев, товарищей Рустама, возле «приоры», и мне совсем не страшно.

Покупаю «фонарик», зелёненький, на две симки, 800 рублей. Правда, без функции фонарика.

Возвращаюсь на угол, где видел мужика, который кормит голубей — их очень много. Они слетаются отовсюду и совсем меня не боятся.
Я совершенно счастлив и понимаю, что приехал в Чечню снимать всё-таки птичек.

На прощание — снова театр. Там меня уже знают и пропускают без вопросов. Снимаю зал через окошко. Спускаюсь в зал, залетаю на сцену и начинаю снимать репетицию. Мужчина-хореограф работает с танцовщицами. Он показывает им движения, а они повторяют за ним. Очень красиво.

Откуда-то сверху раздается женский голос:
— Господин фотограф, кто вы такой?
Бог в Чечне разговаривает женским голосом, думаю я.

Оказывается, это режиссёр спектакля. Она, конечно, разрешает мне поснимать.

Но всё происходит очень быстро.
Я уже в аэропорту.
Точно понимаю, что вернусь.

Возвращаюсь в Москву и включаю панель с надписью «Открыто», которую купил в Грозном. Она стоит у меня на микроволновке и светит огоньками, как новогодняя ёлка.

У меня лёгкая форма постчеченского синдрома.