Каково быть геем в мусульманской стране

Самое большое по численности мусульманское население — в Индонезии. Вероисповедание здесь указывается в личных документах, главной «духовной скрепой» по конституции является «вера в единого Бога». Среди других мусульманских стран Индонезия котируется как достаточно либеральная держава. Тем не менее, согласно опросам Pew Research Center, 93% из 265 миллионов местных жителей активно осуждают любые формы гомосексуальности. Блог-платформа Tumblr и онлайн-кинотеатр Netflix в стране заблокированы из-за обнаруженного там «гей-контента». Аналогичная угроза недавно нависла над популярными соцсетями. Majlis Ulama Indonesia, главный клерикальный орган государства, соперничающий по влиятельности с официальной властью, в своих последних эдиктах призывает «жестоко наказывать гомосексуализм» и поставить вне закона деятельность любых ЛГБТ-организаций. Некоторые политические партии поддерживают это требование и готовы работать над приданием ему юридического статуса.

Как живут индонезийские геи в условиях растущего прессинга? В одну из прохладных майских ночей мне представилась возможность это узнать.

Место действия — площадь Медан Мердека в Джакарте. Сидя на ступеньках у подножия 132-метрового Монумента независимости Монас, с верхней площадки которого днём открывается захватывающий вид на столицу, я наблюдаю за горожанами. Широкие газоны, окружившие монумент, служат пикниковой зоной: семейства закусывают на расстеленных одеялах, дети играют в футбол, группки тинейджеров смолят трескучие сигареты «кретек» с едким ароматом гвоздики и оглашают округу взрывами смеха. Вдоль парапетов раскинули свои скатерти-самобранки продавцы напитков и закусок. Ветерок лениво возит по площади бумажные обёртки и пустые пластиковые пакеты.

В октябре 1965-го здесь провалилась попытка военного переворота: прокоммунистически настроенная офицерская организация «Движение 30-го сентября» организовала убийство шестерых генералов генштаба и вывела на площадь войска. Но голодные солдаты сложили оружие, когда им вовремя не подвезли провиант. После подавления мятежа командующий штабом генерал и будущий военный диктатор Сухарто отыгрался на компартии, при поддержке и активном участии местных жителей вырезав по всей стране почти миллион действующих и мнимых коммунистов и ещё столько же бросив в тюрьмы. По сей день слово «коммунист» в Индонезии остаётся ругательством.

Джакарта кажется скучным местом, как её и описывают туристы. Клубами я не интересуюсь, а улицы вечерами пустеют — даже главная площадь вот-вот собиралась закрыть свои ворота, когда сбоку на ступени, словно бы невзначай, подсел парень. Невысокий, пухлощекий, на вид лет тридцати, с короткой стрижкой, в серых джинсах и розовой футболке. До этого он уже несколько раз прохаживался мимо. Дым моих сигарет явно парню неприятен, но он не уходит. Набравшись смелости, здоровается по-английски.

Знакомство с местными — неоценимая вещь, когда хочешь узнать что-то новое. Мы говорим о какой-то ерунде, и вскоре Рама демонстрирует полезный лайфхак: подзывает проходящего мимо мужичка с двумя жестяными ящиками на коромысле. Тот опускает ящики на брусчатку, извлекает из них половник и наливает нам в две фаянсовых миски баксо сапи — душистый суп с зеленью и фрикадельками.

— Это стоит пять тысяч рупий, никогда не плати больше, — шепчет новый знакомый.
— А сигареты у него есть?
— Нет, сигаретами другой торгует, вон он идёт.

Я нахожу такую систему доставки весьма удобной. Опустошив тарелку, Рама щёлкает пальцами продавцу кофе. «Ерунда, я угощаю», — отмахивается он от моей купюры.

Рама рассказывает, что приехал из глубинки, работает шеф-поваром в столичном ресторане, и друзей у него здесь мало. Сперва я думаю, что он просто интересуется иностранцами, как многие другие в этом неизбалованном туристами городе, но когда мой собеседник словно бы невзначай упоминает о своей бисексуальности, всё проясняется. Я заверяю его, что не сплю с мужчинами, но и гомофобией не страдаю. Рама явно не «би», а стопроцентный гомосексуал, но это и вызывает интерес: каково быть геем в мусульманской стране?

Поняв, что я не ищу любовных приключений, Рама сникает, но скоро расслабляется. Моё любопытство ему льстит. Он совсем не против вопросов.

— С одной стороны, всё не так плохо, — говорит он, отхлёбывая из картонного стаканчика. — Особенно если сравнивать с другими исламскими странами. У нас всё-таки светское государство. С другой стороны, посуди сам. 90% жителей — мусульмане. Это официально.

Ортодоксы широко представлены в политике и очень влиятельны. Они, сетует Рама, тащат одеяло на себя, рассказывают, как надо жить. Его родители мусульмане, сам он — тоже. Но считает, что верить можно по-разному.

— Мне нравится быть собой. И мне неприятно слышать, когда меня оскорбляют люди, которые со мной даже не знакомы. Кто им дал такое право? — Рама замолкает и принимается изучать свой стаканчик, словно надеясь увидеть в нём ответ на вопрос.

Я исподтишка изучаю Раму. Он держится открыто, без зажатости. Говорит негромко, придерживаясь доверительной интонации. Когда речь заходит об ЛГБТ, он чаще называет их «они», чем «мы».

— Гей-комьюнити — это что? — фыркает Рама. — Сообщество — виртуальное понятие. Оно как бы есть, и его как бы нет. Я вижу людей, которые тешат свое эго, но не вижу сообщества. Я себя в нём чувствую чужим. В Джакарте есть клубы и дискотеки, где зависают геи, но это всё песочницы для своих.
— Для своих — это для каких?
— Если ты не в тусовке, не имеешь там определённого статуса, не продумываешь свои наряды до мелочей, тебе мало что светит. ЛГБТ в Индонезии — достаточно снобская субкультура. Можно, конечно, попытаться влезть в тусовку, но зачем? Это игра по навязанным тебе правилам.
— И что делать, если ты сам по себе?
— Приходится выкручиваться. Я, например, в отпуск летаю в Таиланд. Соблазняю там молодых полицейских, назначаю им свидания в отелях. Мне нравятся парни в форме. У российских полицейских тоже красивая форма…
— Ну, с ними у тебя не выйдет, они строгие.
— Так это же самый смак — когда он на людях лютый, гавкает, а в постели как сучка. — А как ты решаешь свои вопросы здесь?
— В Джакарте? — Рама оживляется. — Здесь я снимаю военных. Среди них много хороших, скромных, покладистых ребят. Хочешь, проведу мастер-класс?

Я мычу что-то неопределённое, понимая, что мои представления об Индонезийском архипелаге, черпаемые из новостей, явно требуют коррекции. Мне казалось, гомофобия в странах, где ислам является официальной религией, должна загнать геев в глубокое подполье. И если судить по фасаду, то, в общем-то, гонения налицо. Что я знал раньше об этой стране? Местный ислам — в целом суннитский — неоднороден: есть протестующие против любых нововведений «традиционалисты», есть выступающие за отказ от явной архаики «реформисты». Влияние прочих религий, таких как христианство, буддизм и индуизм, ограничивается небольшими островами. Представители секс-меньшинств не разгуливают здесь открыто по улицам, как, например, в Таиланде или на Филиппинах. Ассоциация психиатров Индонезии признала гомосексуализм умственным расстройством и уверена, что «голубых» можно перевоспитать. На тех же позициях стоит религия. Танцы с переодеваниями в женщину, восходящие к традициям местной культуры, обсуждаются как нечто стыдное. Министерство информации нацелилось банить даже эмодзи на ЛГБТ-тему.

Но вот передо мной сидит гомосексуал — живой и вполне упитанный, рассказывает о гей-клубах, звёздных камин-аутах, борьбой за признание однополых браков и без смущения предлагает показать едва знакомому человеку, как надо «клеить» мусульманских мужчин. Выходит, общество толерантней, чем кажется?

— Хотелось бы, чтобы так было, но на самом деле нет. То, в чём приезжие видят невиданную либеральность, многие местные считают недоработкой, — говорит Рама.

По его словам, «всё идёт сверху»: ортодоксы отвергают интерес к западным ценностям, апеллируют к местным традициям, доходит до заявлений, что геем можно стать от плохого питания в детстве. По телевидению ЛГБТ показывают в сугубо комическом ключе.

— А скоро, наверное, вовсе перестанут показывать, — говорит Рама, — чтобы пресечь «гей-пропаганду». Они так заботятся о детях, что хотят, чтобы они о нашем существовании вообще не знали. Сейчас любое изображение обнажённых или целующихся мужиков, даже в стихах — это «порнография», за которую можно сесть. И это работает. Я вижу, как консервируется общество. Не хватает только официального приказа, чтобы нас начали валять в смоле и перьях. Я уже не раз слышал о парнях, пытавшихся наложить на себя руки. Стали бы они это делать, если бы всё было так радужно, как пишут в газетах?

Раме интересно, как живут геи на постсоветском пространстве. Рассказываю ему, что во многих странах есть публичные места для знакомств, называемые гей-плешками («Плешкой» называется известное ещё с советских времён место встречи гомосексуалов в Ильинском сквере в Москве, где стоит памятник героям Плевны. — Прим. ред.):
— Однажды в Санкт-Петербурге я читал книгу в скверике у памятника царице Екатерине, и ко мне подкатывали каждые пять минут. Оказалось, там у них плешка.
— Вообще-то в Джакарте тоже есть такое место, — неожиданно сообщает Рама. — Это недалеко, но туда рискованно ходить одному.

Плешка в мусульманской стране?! Я не могу сдержать смех.

Уже полночь, площадь быстро пустеет. Мы договариваемся, что я проедусь с индонезийским Вергилием до плешки, чтобы увидеть её воочию. Рама выглядит очень довольным: он сам давно хотел проведать это место, «да всё никак не складывалось».

Оседлав мотороллер, мы покидаем площадь, огибаем железнодорожный вокзал Гамбир и тормозим у места, которое я позже идентифицирую по геотегам как Штаб-квартиру Командования армейского стратегического резерва. Ту самую, где заседал будущий диктатор Сухарто.

За белокирпичным забором высятся казармы, похожие на недорогую курортную гостиницу. У решётчатых ворот дежурят два паренька в чёрных беретах и камуфляже, с обозначением Jayakarta на шевронах. На плечах — потёртые автоматы с фигурным прикладом. Становится ясно, что Рама всё же не отказался от идеи провести «мастер-класс».

Пока я курю, он непринуждённо знакомится с часовыми, представляет меня как «друга» (я машу в ответ рукой) и о чём-то хихикает с ними минут десять. Хотя я не понимаю яванского, игривые нотки звучат в голосе Рамы вполне явственно. Смуглые парни, застенчиво улыбаясь, дают мне подержать автомат, позируют для фото, и мы едем дальше.

— Вот! — тормознув за углом, индонезиец предъявляет два телефонных номера на бумажке. — У одного увольнение завтра, у второго — послезавтра. Я «включил сучку», хабалил как мог, давал понять о намерениях. С ними проблем не будет. Ты видел: я брал их за запястья, невзначай касался тел, и они не дёргались — это точно мои клиенты.
— Ты назначил свидания обоим? Вот так, в открытую?
— Ну да, а что такого? Могу и обоих на одно свидание пригласить. У них в Джакарте, думаю, нет ни родственников, ни друзей. Многие в армию записываются от бедности. Тебе тут дают пожрать, не надо платить за жильё, но пока ты служишь, твоя жизнь принадлежит государству. Девушек, которые служат в армии, проверяют на девственность — с ними тоже особо не закрутишь. Короче, армейская жизнь — это полная жопа. И тут появляюсь я, да не с пустыми руками. Сечёшь?
— А их начальство в курсе?
— Нет, исключено. Открытых геев и лесбиянок в армию не берут.

Я думаю, что Рама вполне мог использовать меня как рекламную приманку — вот, мол, с иностранцами дружу. Но какая мне, в сущности, разница.

— А вот и указатель для тех, кто понимает, — Рама кивает на тротуар. — По нему можно найти плешку.

Я присматриваюсь и понимаю, что пока бетон застывал, кто-то грубо выцарапал на нём мужской половой орган, указывающий в определённом направлении. Туда мы и едем по проспекту, скупо освещённому анемичными фонарями.

В пути, перекрикивая мотороллер, Рама объясняет мне риски: непосредственно за гомосексуализм в тюрьму не сажают, соответствующий закон хотели продавить лет десять назад, но не вышло. Теперь же у радикалов реванш: им хочется создать полноценную исламскую республику, как в Иране или Афганистане, с нормами шариата в конституции. Вплоть до смертной казни за мужеложство.

— Централизованно закрутить гайки они пока не могут, но на региональном уровне кое-чего добились. Например, есть автономная провинция Ачех на севере Суматры — там долго бузили сепаратисты, и в итоге шариат победил: ввели раздельное обучение, запретили женщинам носить брюки, за мужскую любовь бьют палками, как в Саудовской Аравии. Это очень, очень больно, — говорит Рама, сбавляя ход. — Так, почти приехали.

Мелькает и скрывается за деревьями подсвеченный жёлтым купол мечети Истикляль. «Крупнейшая в Юго-Восточной Азии», — замечает Рама. «Плешка в непосредственной близости от мечети, — замечаю я про себя. — Замечательно».

Недалеко от отеля «Боробудур» мы выруливаем к чему-то вроде заросшего кустами скверика, к которому сходится несколько дорог. Плешка — тёмная и неприветливая, но всё-таки, кажется, обитаемая — не вызывает никакого желания к ней причаливать.

Огибаем сквер по периметру, вертя головами в поисках людей. Несколько мотороллеров запарковано у обочины, чуть поодаль в тени на скамейках шевелятся какие-то фигуры, мерцают светляки сигарет. Кажется, обитатели плешки хотят остаться незамеченными. Но стоит скутеру чуть притормозить, как они вскакивают и бегут в нашу сторону. Нервы у моего Вергилия не выдерживают, и он бьёт по газам. Вслед нам что-то кричат, но расстояние быстро заглушает эти звуки.

— Чего ты так испугался? — кричу я, пока мы удираем.
— Ночью тут даже вдвоем небезопасно, — бросает через плечо Рама. — Всякое может случиться. Чёрт, они за нами гонятся!

Нас действительно нагоняют два мотороллера. Рама увеличивает скорость и наворачивает петли по пустынным улицам. Один скутер теряется, но второй продолжает висеть на хвосте, постепенно сокращая расстояние. «Какого лешего им надо?» — я оглядываюсь и вижу на скутере двоих мальчишек. Поравнявшись с нами, преследователи пытаются знакомиться прямо на ходу. Задний пассажир зачем-то тычет мне свой мобильник.

— Ладно, тормозим, но следи за карманами, окей? — индонезиец притирает скутер к обочине, принимает вальяжный вид и скоро уже лениво общается с парнями.

Обоим явно нет восемнадцати, и оба крайне плохо говорят по-английски, что меня только радует. Как я понимаю, зовут их Ади и Ари. Не сумев продраться сквозь языковой барьер, они переключаются с меня на Раму: заигрывают, щупают ему бедра, пытаются массировать плечи. Тот любезно записывает номера их телефонов.

Наконец, геи томно прощаются и мы отъезжаем.

— Это кучинг (кошка — индонез., прим. ред.). Ну, проститут, — объясняет мне Рама. — Брехливые, вороватые создания, от них ничего хорошего не жди. И звонить я им, конечно, не собираюсь. Проблем больше, чем удовольствия.
— Я думал, кучинг — это кошка.
— Ну да, кошка, но и мужик-проститут тоже. Видел, как вокруг тебя увивались? Оно и понятно — я местный, ещё и толстый, а ты светловолосый иностранец. Крупная рыба по их меркам.

Рама выглядит так, словно пережил захватывающее приключение. Но результат явно выбил его из колеи: плешка пропала, проституты окончательно вытеснили нормальных геев. Впрочем, альтернативные места для «круизинга» всё же есть.

— Спецсауны, качалки, кинотеатры, туалеты в торговых центрах… В определённые дни недели туда парни просто ломятся. Ещё отели, само собой. Есть бары и рестораны, где цепляют иностранцев. Есть даже зоны для пробежек, где парни вместе бегают трусцой. Но какой из меня бегун… — вдыхает Рама.
— И что с этими местами будет теперь, когда за геев хотят взяться по-серьёзному?

Индонезиец пожимает плечами.

— Кто его знает… Взятки, думаю, вырастут. Но интернет никуда не денется — все лесбиянки, например, давно там, в клубах и кафе ты их не увидишь. Кстати, хочешь, покажу, как у нас мужики кофе курят? — Рама берёт у меня сигарету, аккуратно обмазывает её кофейной гущей с помощью ложечки и кладёт на блюдце. — Теперь пусть обсохнет. Я сам так когда-то баловался.

— А что насчёт прав ЛГБТ?
— Всё, что ты можешь — это лечь в клинику и сменить пол. Но людям вроде меня ни религия, ни государство не предлагают вообще ничего. Они считают геев прокажёнными, которые отказываются лечиться. Сравнивают их с коммунистами, — индонезиец не повышает голоса, но его ноздри гневно раздуваются. — Человека, например, арестовывают за «непристойное поведение», а по факту — за то, что он гей. Сейчас к «разжиганию» стали подключаться крупные политики. И не один, не два — много! Они хотят, чтобы была статья, чтобы сажали, как в Малайзии.

Мой новый знакомый рвёт на мелкие части пустой сахарный пакетик. Рассказывает, как ушёл из семьи, как получил первый сексуальный опыт.

— Ты очень откровенен, — замечаю я.

Рама некоторое время молчит, словно прикидывая, не сболтнул ли чего лишнего. Смущённо ерошит пятернёй короткие волосы на затылке.

— Честно говоря, к приезжим у меня доверия больше, чем к местным, — признаётся он. — Слушай, а гражданство России сложно получить?
— О-хо-хо, не мечтай, Рама. Боюсь, там скоро будет то же самое.

Столик усыпан клочками бумаги. Измельчив несколько сахарных пакетиков, индонезиец пытается сложить из них какой-то рисунок. Наконец он замолкает, и тишина ночной Джакарты врывается в уши. Все заведения на улице уже закрылись. Лишь где-то далеко-далеко тарахтит одинокий мотоцикл.

Поинтересовавшись для проформы, не загляну ли я в гости, Рама пишет на салфетке телефонный номер, извиняется и откланивается — ему рано вставать в свой ресторан. Взрёвывает отъезжающий скутер. Возле пустой кофейной чашки остаются клочки бумажки, сложенные мозаикой во что-то вроде угловатого сердечка. Я гляжу на двух размалёванных юных проституток в хиджабах фривольного покроя, сидящих через столик в компании сонного сутенёра и попивающих красное вино из пластиковых стаканчиков. Хочу закурить сделанный Рамой «кофейный джоинт», но не нахожу в кармане зажигалки.