Анастасия Власова: «Моя цель — вызвать ужас, а не отвращение»

Настя переехала в Киев из Херсона и поступила в Институт журналистики Киевского национального университета имени Тараса Шевченко. На первом курсе пришла в фотоклуб, организованный Алексеем Фурманом и Сергеем Полежакой. В 2011 году она попала на трёхмесячную стажировку в KyivPost, а через два года вернулась, чтобы стать постоянным фотокорреспондентом. Тогда же начался Евромайдан, который дал толчок её карьере.

— До Майдана я снимала какую-то хрень в Киеве: митинги, протесты, День молодёжи. Не могла определить, куда хочу двигаться. Понимание, чем я занимаюсь, пришло только после Майдана. Когда началась война, я осознала свою роль в происходящем. Фотография помогла мне разобраться в себе и выйти за рамки. Я была очень закомплексованным ребёнком. Никогда не подумала бы, что смогу поехать на войну, подойти к незнакомому человеку и заговорить с ним. У меня было трудное детство, после которого я стала стрессоустойчивой. Теперь моя психика позволяет мне ехать в зону конфликта и снимать, — говорит она.

Мы встречаемся с Настей в кофейне в центре Киева. Она только что приехала со съёмки на Трухановом острове, где фотографировала сюжет о летнем лагере «Труханова Сич» для KyivPost. Лагерь организовали отщепенцы Евромайдана, обосновавшиеся на острове посреди Днепра. Руководит им пан Микола, казак с чубом-оселедцем и усами, от которого, по словам Насти, пахнет смесью перегара и пота. Мы начинаем с главного — съёмок в зоне АТО, которые изменили представление Насти о фотожурналистике.

— Как гражданину мне было больно и гадко смотреть на происходящее в зоне АТО. Было страшно, что это может перейти на мой родной город. Но с профессиональной точки зрения это стало увлекательным приключением. Всё происходило так быстро, что ты не успевал осознавать происходящее.

По сравнению с войной, в Крыму я чувствовала себя защищённее. Там хотя бы были профессиональные военные, которые не стреляют без команды. Так называемые ополченцы на Донбассе никому не подчиняются, а профессиональную армию нам не показывают — она заходит, делает своё дело и уходит.

Мне не интересно ездить на Донбасс, хочется заниматься другими темами. Если ехать в зону АТО, то интересней делать побочные истории о людях, которые там живут. Утомляет, когда мы приезжаем на очередной блокпост или на базу солдат, а там мне в сотый раз показывают летний душ и кухню. Безусловно, важна история каждого человека, но всё равно они должны дополнять друг друга, а не быть об одном и том же.

Я перестала ездить в Донецк после того, как меня задержали с фотографом Аланом Чином. Он был в Киеве с мастер-классом, мы встретились и решили поехать в Донецк. В Донецкой ОДА за пять минут получили гражданскую аккредитацию, с которой разрешалось ходить по городу и свободно снимать. Наш водитель Саша предложил поехать в бомбоубежище, организованное на месте больницы. На входе сидел какой-то алкоголик-часовой. Видимо, он подумал, что мы волонтёры, и пропустил нас внутрь. Через несколько минут пришло его начальство, нас схватили и повезли в «особый отдел». Меня позвали на допрос. Их было трое, говорил в основном один. Рассказывал, что он простой шахтёр, но по тому, как он говорил, было понятно, что у него достаточно опыта в допросах. Сначала нас троих хотели расстрелять, потом сошлись на том, что я глупая девочка, которая связалась с американским шпионом. Понадобилось несколько часов, чтобы уговорить их отпустить нас. При этом нам вернули все вещи и ничего не удалили с камер.

После этого случая я не хочу туда возвращаться. Там я не могу полностью отдаваться работе, которую делаю. Постоянно оглядываюсь, боюсь сделать лишний шаг. Когда мы были в Дебальцево и снаряды падали в 500 метрах от нас, мне работалось свободней, чем в атмосфере психологического прессинга. Я девушка и понимаю, что может произойти, если меня возьмут в плен «на подвал».

В программу Magnum Foundation Human Rights and Photography каждый год набирают участников. Я была наслышана о ней от Ларри Тауэлла. Всё было просто: написала заявку, отправила её, и они меня отобрали. Мне было дико страшно поначалу, особенно когда открывала карту нью-йоркского метро.

По моему мнению, это лучшая фотографическая программа. Всего шесть недель, но по сравнению с магистерскими двухгодичными программами тут нет ничего лишнего. Они всё оплачивают, кроме визы и сервисного сбора, дают деньги на карманные расходы. Селили нас в общежитии Нью-Йоркского университета, на его базе предоставляли всю необходимую аппаратуру.

Нашими менторами были Фред Ритчин и Сьюзен Мейделас. Фред, грубо говоря, вдохновлял нас, показывая работы, которые делали другие фотожурналисты. После его занятий было трудно уснуть: я записывала идеи, думала над тем, как по-другому я могла сделать свои же проекты.

У Сьюзен курс назывался «Документальное эссе», в рамках которого мы должны были снять проект. При этом на съёмку было очень мало времени, меньше двух недель. Я снимала жизнь украинских иммигрантов в Ист-Виллидж. Героев нашла там же. Когда меня спрашивали, как мне удалось найти таких колоритных персонажей, то я отвечала, что просто много ходила и смотрела по сторонам.

Интерес к Украине со стороны иностранцев никогда не был повышенным. Когда на Magnum Fellowship я говорила, что из Украины, все кивали головой и переключались на мою однокурсницу из Сирии. Я ожидала какого-то резонанса, но нет. Появилось осознание, что всем всё равно. Та же девушка из Сирии сначала думала, что я из России, а потом — что я на стороне ДНРовцев. Для неё было диким, что я выступаю за Украину. Люди вообще не отстреливают, что происходит в других странах.

При этом у нас такая же ситуация. У украинцев есть позиция «Запад должен нам помочь, он не может быть безразличным». На самом деле это нормальная практика: человек в первую очередь думает о себе и только потом — о других. Мы сильно виктимизируем себя. Украина стала каким-то бедным родственником.

Есть стереотипы о безопасных местах. И теракты вроде тех, что были в Париже, разрушают их. Понимаешь, что такой п*здец творится, что этой безопасности больше нет. С другой стороны, идёт стигматизация людей других национальности и вероисповедания. Об этом важно говорить. Есть версия, что ИГИЛ делают всё для медиа, чтобы люди боялись. С другой стороны, сколько хороших проектов, понимания, толерантности появляется в ответ. Если ты снимаешь истории о правах человека, то тебя не могут заботить проблемы только твоей страны.

На Magnum Fellowship нам говорили, что не надо заморачиваться над поиском историй — лучшие находятся прямо под носом. В Америке можно снимать любую тему: ты только подумал о проблеме и уже через минуту нашёл пять организаций, которые с ней работают. В Украине ты месяц занимаешься только поиском контактов.

На портфолио-ревью фотожурналисты любят рассказывать, что они из страны, где идёт война и всё х*ево. Для того, чтобы их пожалели и дали задание. В Америке у тебя спрашивают имя, а ты в ответ вываливаешь свои личные проблемы. Это работает, и это нормально. Для человека с украинской ментальностью это дико — просто подходить к людям и знакомиться.

Чтобы сделать классную историю, не обязательно снимать серию портретов или жить две недели в палатке в АТО. Это самый примитивный способ. Страны постсоветского пространства выбирают темы, которые круто смотрятся, и только потом думают о содержании. На Западе наоборот — главное, чтобы ты переживал из-за выбранной истории. Насрать на то, как она выглядит изначально, — сначала должен быть концепт, и только потом ты думаешь, как лучше его показать. Когда же у нас берутся за важные темы, то не думают про визуальную подачу. Считают, раз у тебя интересная история, ты можешь позволить себе снять её скучно.

60 % фотожурналистики сейчас — это личные истории. При этом издания вроде The New York Times слишком консервативны, чтобы публиковать подобные вещи.

Фотожурналисты делают ошибку, когда на портфолио-ревью пытаются показать по пять-шесть проектов. Нужно понимать, что и какому изданию предложить. Два проекта — это максимум. При этом важны любые отзывы. Если один редактор хвалит фотографию, а другой говорит, что её нужно убрать из проекта, значит, ты всё делаешь правильно. Хорошая работа должна вызывать дискуссию.

В Украине много иностранных фотографов, которым проще получить задание от мировых изданий, потому что редакторам может быть банально лень искать кого-то из Украины. Плюс у иностранцев, как правило, больше опыта.

Я стараюсь уходить от идеи, что местные фотографы лучше знают тему. Получается, если я поеду в другую страну, то я хуже сделаю свою работу? Это случится, если я не подготовлюсь. Дрязги нашего фотосообщества о том, что заказы получают иностранные фотографы, бессмысленны. Достаточно сравнить уровень наших работ, и всё становится понятно.

Я только сейчас формирую свой визуальный язык, пытаюсь понять, что мне нравится делать, и сломать свой репортёрский бэкграунд. Стараюсь не врать своим героям. Только два раза сказала, что я замужем: когда снимала в Нагорном Карабахе и когда делала историю про крымских татар, которые живут на Галичине. Если я хочу, чтобы люди мне доверились, я должна быть открыта. У меня бывали ситуации, когда я рассказывала незнакомым людям истории, которыми не могу поделиться с самыми близкими друзьями.

Я никогда не стану провоцировать человека для кадра, заставлять его что-то делать. Если он не хочет, чтобы я снимала, как он моет голову, я отступлю. Проведу с ним время, он доверится мне и тогда разрешит снять не только как он моет голову, но и себя в ванной.

Я всё время думаю о том, что будет на фотографии, какие эмоции она пробудит. Моя цель — вызвать ужас, а не отвращение.

Если я снимаю какие-то митинги, интервью, то фотография становится для меня ремеслом. Мне стыдно за репортажи о националистических маршах — день рождения Бандеры, вот такие штуки. Снимаю, потому что это моя работа, кто-то ведь должен снимать. Пусть это и бельмо на глазу, но оно есть, его нельзя прятать. При этом я понимаю, что такие вещи играют на руку Russia Today, Киселёву. Если бы подобному уделяли меньше внимания, то, возможно, они бы и загнулись. Фотограф ведь просто своим присутствием может спровоцировать человека на действие.

Я тщеславна, как и любой творческий человек. Но слава — это не цель. Я просто хочу делать истории, за которые не будет стыдно.

Фото: Антон Шебетко