«Сценария идеального будущего не существует»: Жители ОРДЛО о признании республик Путиным

Имена героев изменены.

— Последние восемь лет мы жили как на вулкане, с постоянным чувством опасности. Это было непросто. Большинство моих знакомых рады, что Путин признал республики. Но не потому, что они хотят войны с Украиной, а потому что верят, что это положит конец обстрелам, которые происходят здесь последние восемь лет. Линия разграничения находится в 15 километрах от моего дома, но я все равно слышу звуки артиллерии. После признания ДНР обстрелов стало меньше, а сегодня (22 февраля. — Прим. ред.) вообще спокойно. Жизнь идет своим чередом: люди ходят на работу, в магазин.

Большинство моих знакомых рады, что Путин признал республики.

На следующий день после приказа о мобилизации моим друзьям начали приходить повестки. Слышала, что некоторых забирали в военкомат прямо на улице, но лично я ничего подобного не видела, да и мои друзья в такие ситуации не попадали. В ЛНР приняли закон о том, что можно забирать автомобили для нужд, у нас такого нет. На работу я езжу на машине и на ней же возвращаюсь вечером домой.

Призывники вообще не понимают, куда их отправят и что им нужно будет делать. Все ждут хоть какой-то ясности: кого призовут, куда отправят?

Те, кто уехал из Донецка во время эвакуации, принимали решение об этом сами — заставить женщину с детьми просто так ради картинки сорваться с места сложно.

Большая часть моих друзей уехали из города в 2014 году, но на этот раз никто не двинулся с места. Несмотря на то что последние несколько дней были слышны звуки артиллерии, они были не такими сильными, чтобы люди испугались и сорвались куда-то. Им было недостаточно страшно. Некоторые рассуждают так: если суждено погибнуть, то лучше уж у себя дома. Я тоже не собираюсь уезжать из Донецка. Здесь родители, к тому же я люблю свой город и не могу оставить его.

За последние восемь лет каждый день нам что-то напоминало о войне: то кто-то стреляет, то беспилотник взорвется, то еще что-то бахнет. За несколько дней до объявления мобилизации звуки артиллерии стали особенно частыми.

Я слежу за новостями, но не погружаюсь в них серьезно — нельзя же все восемь лет войны пропускать новости через себя. Я не смотрела обращение Путина, но читала его онлайн. Особых эмоций я не испытывала, только легкая тревога и желание побыстрее понять, что будет дальше. Когда он признал республики, я не почувствовала ни страха, ни разочарования. Просто стало понятно, что теперь все будет по-другому. Мы и так знали, что будет, но одно дело знать, а другое — услышать это собственными ушами.

Когда он признал республики, я не почувствовала ни страха, ни разочарования.

Я не могу сказать, что в 2014 году было страшнее и ужаснее, это было только начало пути. Признание ДНР — следствие. Печально, что восемь лет назад никто ничего реально не сделал для того, чтобы предотвратить войну на Донбассе. Никто ни с кем не говорил. Если ты действительно хочешь предотвратить ужасное событие, ты будешь договариваться с кем угодно.

Первые несколько лет казалось, что если что-то изменить, то Донбасс вернется в состав Украины. Но потом стало понятно, что мы начали проживать какую-то отдельную от Украины жизнь. Восемь лет — это долго. Многие мысленно отрезали себя от Украины. Да, они все еще ездят туда, там у многих есть родственники, однако как преодолеть пропасть, которая между нами образовалась? Но я не могу себя полностью отрезать от страны, которую люблю, просто она изменилась очень сильно, по крайней мере на уровне официальной риторики. Хотя со стороны России тоже идет нездоровая реакция. И она тоже страшная. Любая ненависть — это нездорово.

С экономической точки зрения присоединение Донбасса к России было бы выгодно: на инфраструктуру выделялось бы больше денег. Но последствия такого присоединения были бы ужасны, потому что это вызвало бы со стороны Украины еще больше ненависти. А если представить, что украинская армия возьмет Донецк, то становится еще страшнее. Во-первых, брать его будут с боем. Во-вторых, начнется охота на ведьм. В ДНР много людей, которые в разное время были связаны с государственным управлением. Что с ними будет?

Если представить, что украинская армия возьмет Донецк, то становится страшно.

Я видела последствия попадания снаряда в троллейбус, набитый людьми. У многих моих друзей кто-то погиб. Поэтому как бы ни развивались события, сценария идеального будущего для меня не существует — нельзя отмотать время назад, нельзя вернуть погибших.

Очень хочется, чтобы войны больше не было.

— Еще две недели назад жизнь тут была более-менее. Поэтому новость про мобилизацию воспринял плохо. Молодежь забрали — ходили по хатам и квартирам и забирали. Люди говорили, что отмазаться невозможно: когда к тебе приходят мужики с автоматами, ты пойдешь с ними. Скажешь, что ты больной, они ответят, мол, ничего страшного, мы вылечим. Те, кого не забрали, забились по хатам. Остальные давно выехали. Улицы опустели.

В 2014 году в ЛНР было много идейных — выступали на собраниях, высказывались, кричали. Теперь никто особо не высовывается.

Когда Россия начала стягивать сюда войска и технику, многие из моих знакомых переобулись: рассказывают теперь, что во всем виновата Украина, которая довела их до нищеты. Те, кто за Украину, считают, что пока Путин жив, ничего не изменится. А с теми, кто за Россию, я не разговариваю.

Шахты давно закрыты, в городе процветал только рынок. Хотя как процветал — продавцов больше, чем покупателей. На рыбалку тоже особо не походишь, все вокруг заминировано. За восемь лет тут ничего не изменилось, поэтому после признаний республик все останется как было.

За восемь лет тут ничего не изменилось, поэтому после признаний республик все останется как было.

От моего дома до линии разграничения 15 километров. Вчера, позавчера были обстрелы — сильные, но не такие, как в 2015 году, когда небо от огня было желтого цвета. После признания ЛНР и вовсе стало тихо.

Мне звонят родственники со всей Украины, поддерживают, просят не падать духом. Но уезжать я не собираюсь. Во-первых, никому я не нужен. Во-вторых, у меня на руках больная мама, ей восемьдесят девять. Еще недавно ходить не могла, теперь хоть как-то передвигается. «Когда меня уже Бог заберет?» — говорит мне. Я отвечаю: «Не переживай, когда нужно — тогда и заберет. Так что живи». Но у нее очень плохо с памятью, что не скажу, она тут же забывает. Поэтому к войне она никак не относится.

В соседнем квартале есть подвал. В 2014-м мы там все сидели, и если сейчас начнут стрелять, пойду туда.

На фото: Донецк, Украина, 22 февраля 2022 года. Фото: Stringer / Anadolu Agency / AFP