Галина Аккерман: «Ленин пока не совсем мёртв»

26 апреля в Украине будут вспоминать о Чернобыле — 30 лет назад эта катастрофа кардинально изменила представление человечества о возможном будущем всего мира. Чернобыль стал страшным свидетельством преступлений советского режима и, как считают историки, ускорил падение Берлинской стены и развал Советского Союза. Для иностранцев, которые не слишком интересовались географией, Чернобыль на многие годы превратился в синоним Украины.

Триста Хиросим в одном взрыве. Всё ли мы знаем о катастрофе и о том, как сегодня живёт этот автономный организм внутри нашей страны? Так сложилось, что европейские читатели узнают об этом из книг, написанных чаще всего совсем не украинцами. Одна из таких важных книг только что вышла во Франции, называется она «Traverser Tchernobyl» — «Пройти Чернобыль». Её автор — Галина Аккерман, писательница, переводчица, журналистка и активная участница правозащитного движения. Она в своё время первой открыла европейским читателям книги Анны Политковской и поэзию Василя Стуса, а сегодня Галина рассказывает европейцам о невидимой жизни в зоне отчуждения.

Галина живёт и работает в Париже, она эмигрировала во Францию в 1975 году как ярая антисоветчица, и сегодня критикует режим Путина, пишет исследования о трансформациях общества в современной России и в постсоветском пространстве. Галина Аккерман — одна из тех немногих международных адвокатов Украины в Европе, к чьему мнению прислушиваются интеллектуалы и политики разных стран.

По просьбе Bird In Flight главный редактор журнала Korydor Вера Балдынюк расспросила Галину Аккерман о том, как и зачем она создавала свои масштабные проекты, посвящённые Чернобылю, как оценивает результаты голландского референдума и почему у неё не сложилось сотрудничество с киевским музеем Чернобыля.

Вы как-то организовывали Европейский форум, одна из тем которого звучала так: «Как выбросить Ленина из голов украинцев?» За последний год мы, кажется, этим особенно увлеклись. Как вы оцениваете процессы декоммунизации в Украине?

Ленин пока не совсем мёртв. Но главная проблема — это не памятники. Я не выступаю за их сохранение: можно сделать, например, как в Будапеште — парк советского прошлого. Сносом памятников сознание не меняется. Оно меняется иным преподаванием истории, поощрением малого и среднего бизнеса и условиями, когда дают нормально развиваться гражданскому обществу. Если этих главных вещей не произойдёт, то европейского будущего у Украины не будет.

Как вы оцениваете референдум в Голландии?

Прискорбно, что сам факт этого голосования имел место. Россия делает всё, чтобы поощрить антиевропейские и сепаратистские тенденции в странах Европы. Но, с другой стороны, у людей есть недовольство политикой Брюсселя, потому что это бюрократия, и достаточно непрозрачная. Получается, что мы делегируем часть своих полномочий совершенно неизвестно кому. Поэтому часть критики Европейского союза справедлива, ему нужно эволюционировать. Если, не дай бог, Евросоюз распадётся, это просто откроет период новых конфронтаций или даже новых войн. Голландский референдум носит консультативный характер, он говорит больше всего о голландцах. В Голландии очень сильны националисты. Впрочем, если бы во Франции инициировали подобный референдум, не исключено, что был бы схожий результат, потому что голосовали бы именно мотивированные и накрученные люди.

Как в вашей жизни появилась тема Чернобыля?

Я занимаюсь Чернобылем с разной степенью интенсивности в течение 18 лет. Первой точкой отсчёта, когда я вошла в эту проблематику, был перевод книги Алексиевич «Чернобыльская молитва». После того как книга была переведена в 1998 году, Светлана Алексиевич приехала во Францию и начала промоушн книги. Надо сказать, что книга в то время не пользовалась большим успехом, но к ней возник подлинный читательский интерес, и постепенно «Молитва» стала лонг-селлером: она хорошо продаётся и сейчас.

В связи с этой книгой Светлану часто приглашали на разные семинары, на встречи c читателями и литературные салоны, а я в течение нескольких лет её сопровождала. Благодаря этому я встретилась со многими людьми, которые тоже занимались Чернобылем. То есть меня в эту тему ангажировала не сама книга, а один очень интересный человек, потрясающий белорусский учёный Василий Нестеренко. Некоторые называли его «белорусским Сахаровым», потому что у него была блестящая карьера академика-ядерщика, он занимался военным атомом — изобрёл передвижные атомные станции, которые могли обеспечивать энергией запуск межконтинентальных баллистических ракет (этот проект, кстати, так и не был осуществлён из-за Чернобыля). Но он всё бросил и до конца своей жизни (он умер в 2008 году) занимался помощью, образованием, исследованием здоровья людей на заражённых территориях.

Это было на территории Беларуси?

Да, они осуществили мониторинг 3 700 деревень. В 2000 году Нестеренко пригласил меня поехать с ним, я ездила по этим деревням и видела, как люди брошены на произвол судьбы. Меня это очень лично задело, я начала публиковать репортажи, интервью, статьи. В 2003 году Центр современной культуры Барселоны предложил мне стать куратором проекта о Чернобыле. В моём распоряжении оказалось 1 200 квадратных метров выставочного пространства. Я начала собирать материалы, но в Беларуси провести сбор материала мне не удалось: как раз в то время Лукашенко решил, что всё должно быть «нормализовано», об этих зонах перестали говорить. Собственно, первой придушили инициативу Нестеренко. Поэтому я сосредоточилась на Украине. В 2004–2006 годах я уже много раз бывала в зоне и в частности в Припяти.

С кем удалось посотрудничать в Украине?

Я сама собирала все материалы для Барселоны по всей стране. К сожалению, сотрудничество с киевским музеем Чернобыля у меня не очень получилось. У нас были совершенно разные эстетические концепции.

А какая концепция у киевского музея?

Это смесь советского героизма и китча. Там есть очень много интересных и ценных материалов, но музеография — ужасная. Руководство музея утверждало, что не может ничего предоставить для музейного обмена и предлагало: «Либо мы сами всё сделаем и привезём готовую выставку, либо ничего не дадим». Такой вариант был для меня неприемлем. Потом, в конце концов, когда оказалось, что я смогла собрать достаточно материала для выставки, Чернобыльский музей предоставил мне 160 отсканированных документов и карты загрязнения в электронном виде.

Я много общалась с фотографами, которые работали в зоне, с ликвидаторами, учёными, художниками, медиками. Мне начали приносить разные типы дозиметров, костюмы разных родов войск, детские рисунки, уникальные документы. Периодически наведываясь на барахолки, я собрала целую коллекцию чернобыльских медалей, много работала с украинскими этнографами. Словом, за три года я узнала о Чернобыле больше, чем мне нужно было для самой выставки. А выставка получилась: был большой каталог, более 30 тысяч посетителей, её потом показали ещё в двух городах Испании. После этого я написала книгу «Чернобыль. Возврат к катастрофе» — что-то среднее между историческим исследованием и репортажем.

Огромный проект в Барселоне и книга — достаточно ли этого, чтобы сказать главное о катастрофе?

Понимаете, когда так много работаешь с темой, она просто так не отпускает. Это бросить сразу невозможно. У меня ещё была мечта идиота: я хотела пожить в самом Чернобыле и понять, как сегодня функционирует эта зона. В разных секторах там работают 5–6 тысяч человек, это помимо самосёлов. Все, кто там работает, живут вахтовым методом. Их расселяют в Чернобыле, некоторым удаётся заселиться в чьи-то домики, и они там, как правило, работают по четыре дня, а три дня отдыхают вне зоны. Люди некоторых профессий живут там по 15 дней, потом столько же отдыхают.

Чем занимаются эти люди, помимо охраны и экскурсий?

Они охраняют нас с вами от радиации. Лесники, которые следят, чтобы не было вырубки заражённого леса и не возникали пожары; экологи, которые постоянно берут пробы. Там есть, кроме больших саркофагов, более тысячи захоронений ядерных отходов — с заражённой техникой, вещами и мебелью из квартир, там остатки недостроенных объектов, машины. Через Чернобыль прошло около миллиона ликвидаторов, вся их заражённая одежда — тоже в этих захоронениях. Экологи следят, чтобы туда не попадали подземные воды. Там есть разные предприятия по очистке радиоактивных материалов, лаборатории, администрация зоны, врачи, повара, магазины. Это целый живой организм.

Вам удалось там пожить?

Кроме регулярных поездок, в 2009 году я прожила там неделю. У меня сложились хорошие отношения с руководством зоны, они думали, что я смогу написать книгу в таком, знаете, соцреалистическом ключе — о том, какие героические люди там работают. Но, конечно же, у меня были другие планы. Я действительно начала работать над новой книгой, но она у меня сразу не получилась.

Во времена катастроф и войны случается проблема репрезентации. Это может быть голос свидетеля, как у Алексиевич, или же эпика и мифотворчество. Какой способ говорить о катастрофе выбрали вы?

Я бы сказала, что моя книга — это не репортаж, а скорее очень личный рассказ. Сначала я пыталась использовать свидетельства и факты, собранные к тому времени за девять лет, пробовала и написать что-то вроде дневника. Но я оставила эту затею. Снова и снова ездила в зону, встречалась с людьми. Иногда необходимо, чтобы некоторые вещи созрели. В прошлом году молодая издательница предложила мне издать книгу, и я решила — сейчас или никогда. В этой книге я пишу о Припяти, о радаре (я назвала эту главу «Советские Помпеи»), о Чернобыле, о работниках зоны, жителях сёл и этнографах и о том, как вообще изображать катастрофу.

Вы планируете перевод с французского?

Если говорить об Украине, то пока не знаю, но думаю, что обе мои книги стоит перевести для украинского читателя. Думаю, там будет много нового и для украинцев. С Россией у меня сложная история. Год назад ко мне обратилась одна переводчица и сказала, что хочет предложить мою книгу одному крупному издательству. Но в издательстве ей ответили, что это достаточно мрачно: я там критикую советское, а сейчас в России волна «позитивного» интереса к советскому прошлому.

Чернобыльская зона в глазах европейского туриста — это некий фантом советского прошлого, застывшая картинка. Но ведь, честно говоря, таких мест в нашей стране очень много: заброшенные сёла Черниговщины, восток Украины, где сейчас война. Это разные катастрофы, но результат очень похож. Это земли, где есть призраки прошлого и ничего не говорит о будущем.

Я родилась в Союзе, я его хорошо помню, и для меня Припять — это прошлое, в котором ничего не изменилось. Единственное, что там появилось, — новые граффити. Я, кстати, считаю, что нужно было сохранить всё в первозданном виде и что эти граффити там лишние. Действительно, когда вы приезжаете в какую-нибудь затрёпанную постсоветскую провинцию типа Тирасполя, вы видите там застывший Советский Союз. Но всё-таки там есть какие-то вывески, американские товары, там сняты чисто советские лозунги. А в таком законсервированном виде, с мозаическими панно, с вывесками, с агитацией — это можно увидеть только в Припяти, Помпеях, куда так и не пришла эпоха рекламы и перестройки.

Я, кстати говоря, не люблю Припять как место. Обычно я езжу туда как одиночка, но однажды я поехала с экскурсией, чтобы увидеть реакцию людей. Саша Сирота, очень милый парень, у которого есть лицензия на проведение таких поездок, рассказывал нам о Припяти. И меня поразила реакция молодых людей. Они, конечно, все страшно возбуждены, все щелкают камерами, их дозиметры пищат.

Наверное, это ощущения сталкера?

Да, наверняка они все фанаты игры «Сталкер», где виртуальная реальность была стилизована под Чернобыль, и вот они наконец попали в свою игру. Они восторгались тем, как был устроен советский быт: кафе, бассейны, какие были бесплатные кружки, молочные коктейли и кинотеатры. Наверное, для Саши это совпало с периодом детства, райской порой, и для него это всё — золотое прошлое. И молодые люди, которые никогда не жили в коммунистическом обществе, умилялись этой жизни, которая превратилась в миф. Конечно, в таких городах жизнь и заработки были несравнимо лучше, чем в большинстве других городов Союза. Но в то же время эта жизнь была несвободная. Люди не могли уехать из Припяти, у них были разные подписки о секретности. За улучшенное питание и хорошие условия жизни нужно было чем-то платить. У самого Саши мама была заведующей отделом во Дворце культуры, но при этом они с мамой почти 10 лет прожили в общежитии. Поэтому счастье было очень относительное. Когда я представляю себе жизнь в таком городе, у меня никаких иллюзий не возникает, и я не понимаю экзальтации молодых людей по поводу красивой и придуманной жизни того времени.

Фото: Роман Пашковский