«Проблема была во мне, а не в ребенке»: Мамы ЛГБТ на Марше равенства

18 июня в Киеве прошел Марш равенства, в котором приняли участие около двух тысяч человек. Среди сочувствующих были и мамы ЛГБТ. Некоторые из них признаются, что в прошлом были гомофобами, считали нетрадиционную ориентацию своих детей дурной модой и временным помешательством.

— Моя дочь была волонтером в ЛГБТ-организации, потом стала там работать. Я пошла с ней на встречу к девочкам-лесбиянкам. Когда увидела девушку с перевязанными руками, спросила: «Боже, дитё, как ты поранилась, как обе руки порезала?» Она расплакалась и сказала, что это была попытка суицида: ее мама сказала, что она «грязная лесбиянка» и «лучше бы сдохла». У меня от этого ответа была истерика. Когда-то я потеряла первенца, был риск вообще никогда не иметь детей, и я не понимала, как можно не принять своего ребенка. Когда родилась дочь, мне было абсолютно все равно, какой она ориентации или какого цвета.

Будущий приемный сын снимал квартиру вместе с моей дочерью. Когда у них заканчивался срок аренды, она спросила, могут ли они оба пожить какое-то время у нас дома, — я разрешила. Знакомясь, Дима подал мне руку и сказал, что он гей. На что я ему ответила: «Меня зовут Анна, и что?»

Один раз Дима долго не приходил домой: час нет, два нет. Позвонила — оказалось, он в клубе. Я сказала, что мне важно знать, где он, чтобы не беспокоиться. Через десять минут приехал домой на такси в слезах. Ему было непонятно, что о нем кто-то заботится, потому что понятия «дом» у него не было. Попросил разрешения называть меня мамой. Так у меня появился приемный ребенок.

Три моих брата — пограничники. На Новый год дети устроили для нас с ними замечательный праздник с конкурсами, а после Дима в шутку спросил: «Мам, ну я как мужик себя вел? Офицеры подавали бы мне руку, если бы узнали, что я гей?» Я ему сказала, что они знали.

На моей предыдущей работе тоже знали о моем сыне. Один из охранников сказал: «Это же пидор». Но я ему объяснила, что он не «пидор», а гей. Потом этот охранник поправлял в такой же ситуации других.

— Мой сын гей, и я раньше была гомофобкой. Я не понимала и не принимала сына, обзывала и оскорбляла его, думала, что это прихоть или мода. Думала, что если ему найти хорошую девушку и в церкви помолиться, то все пройдет. У меня была страшная депрессия, случился инсульт.

Когда мы с сыном нашли общий язык, мне стало не важно, что скажут другие. Я потеряла очень много друзей и даже родственников, потому что они не понимают и не принимают нас с сыном. Родственники в селе предлагают его увести за 100 километров от города. Я отвечаю: «Нам с вами не о чем разговаривать, пока вы не узнаете об этом столько, сколько знаю я». Нам не нужно бороться: у нас все нормально.

Главное — как геи себя показывают в жизни, а не то, с кем они спят. Некоторые друзья, не зная, что мой сын — гей, спрашивают, как я вырастила детей такими хорошими и воспитанными. Им нравится, как мой сын себя ведет, как относится к членам семьи. Не зря я встала на его сторону.

— Я не была гомофобом и до того, как узнала, что мой сын гей: мне все равно, кто кого любит. Но я не понимала, что быть открытым геем, ходить на парады так страшно. Два года назад моего сына на прайде в Киеве покалечили — сломали нос, пришлось делать операцию. Я тогда ездила волонтером в АТО, в тот день была в 20 километрах от Донецкого аэропорта, спала рядом со снарядами — а в мирном Киеве избили ребенка шестнадцати лет.

У меня был шок, я хотела бежать из страны. Потом постепенно стала подключаться к борьбе. Сначала сказала об ориентации сына своей сестре — она расплакалась и приняла его. Сын был очень рад — он хотел, чтобы его все приняли. Когда бабушке купили планшет, внук сразу добавил ее во все социальные сети. По постам она все поняла (хотя мы сначала отрицали, что сын гей) и начала мне писать, что он попал в какую-то секту и нужно вытаскивать ребенка. В итоге она его приняла, стала интересоваться его отношениями с парнями.

Сейчас мы с сыном открылись всему городу. На работе я не стала об этом рассказывать, но в социальных сетях, где я борюсь с гомофобией, все всё читают и лайкают. Меня как волонтера узнают в городе, и это помогает: люди прислушиваются к тому, что я говорю про ЛГБТ. Я состою в организации ТЕРГО, это родительская инициатива, мы занимаемся защитой прав людей ЛГБТ-сообщества, дружим с мамами из других стран и делимся опытом борьбы.

Когда я «вышла из шкафа», мне стало очень легко. Мне пишут, что я смелая, но нет — я просто мама.

— Друзья моей дочери из ЛГБТ-сообщества — прекрасные люди, которые много делают для Украины. Я знаю очень много трагических историй: например, о маме ЛГБТ-ребенка, которая хотела прыгнуть с девятого этажа, когда узнала о его ориентации. Ее остановило только то, что сын пообещал прыгнуть вместе с ней. Этим людям нужно плечо, на которое можно опереться. Проблема в том, что мы не говорим на эту тему, она табуирована.

Я директор сельской школы в Полтавской области. Открыв для себя трагедию родителей детей-ЛГБТ, я как человек из сферы образования решила что-то сделать, чтобы гомофобии стало меньше. Я сказала коллективу, что хочу бывать на ЛГБТ-мероприятиях. В прошлом году ездила в Мюнхен по приглашению местного ЛГБТ-сообщества, там узнала, как сообщества поддерживаются через школы, начала изучать этот опыт.

В школе мы решили основать курс «Гражданское образование», рассказывающий о дискриминации ЛГБТ и других социальных групп. У меня есть сила для этого не потому, что я директор, а потому, что я человек, гражданин.

— Год назад моя 14-летняя внучка сказала, что она мальчик. Я подумала, что это все гормональная буря, рассмеялась и процитировала чью-то фразу о том, что лучше пережить сифилис, чем вернуться в подростковый возраст. Этим я очень обидела ребенка.

Потом я вспомнила многие вещи из его детства: он не ходил ни в мужской, ни в женский туалет в школе — было неудобно; просил вещи «только из мужского отдела», «только мужского фасона». Я поняла, что это серьезно, и стала искать информацию о трансгендерах, ходить на тренинги: проблема была у меня, не у ребенка. Мне было стыдно за мою первую реакцию, я извинялась. Когда мы поняли друг друга, ребенок сказал: «Жаль, что общество не воспринимает нас так, как ты».

За год нам пришлось сменить четыре школы. В некоторые его даже не приняли: мы показывали табель, приносили работу из Малой академии наук, но когда говорили, что это не девочка, а мальчик, его наотрез отказывались брать. Сейчас он на индивидуальном обучении.

Первый вопрос, который мне задают мои друзья и знакомые, — о продолжении рода. Но зачем мне думать о каких-то мифических правнуках, которые могут быть, а могут не быть? Если Богу будет угодно, ребенок будет. Важно счастье уже живущего человека. Мы говорили с ним об этом: если не родит, то усыновим ребенка. Если он меня спросит, как поступить, попрошу, чтобы сначала родил ребенка, а потом делал операцию и принимал гормоны; но это его жизнь.

— Мой сын выключал компьютер, когда я проходила мимо. Однажды, когда он уснул, я поступила некрасиво: села читать его переписку и из нее узнала о его ориентации. Принятие было тяжелое, я ходила и в церковь, и к психологу. Мне попался хороший психолог, который сказал, что проблема во мне, а не в ребенке. Я стала сыну поддержкой и опорой.

Первое время я не могла достаточно четко аргументировать свою позицию, я просто понимала, что люблю сына. Однажды он пригласил меня на национальную конференцию, где были другие мамы геев и посол Великобритании — лесбиянка, которая воспитывает детей. Я поняла, что наши дети — такие же члены общества: они платят налоги, работают, занимаются творчеством. Они ничем не отличаются от остальных, кроме своей сексуальной ориентации, которая не должна никого волновать. Теперь я сама могу выступать в защиту ЛГБТ-сообщества.

У меня свой долгий путь к Богу; я не получила никакой поддержки в церкви. Но не принимать своих детей — значит идти против главных законов Бога. Многие мои знакомые — верующие и принимают сына. Те, кто меня понимает, остаются друзьями, остальные просто уходят из моей жизни.