«Снимите меня, пока я живой»: Фрагменты из дневника фотографа Валерия Фаминского

О боевых действиях во время Великой Отечественной в Советском Союзе рассказывали масштабно и неправду. Уже на второй год войны в дополнение к 4 500 изданиям мирного времени было создано 700 фронтовых газет, на передовой работали несколько сот кинооператоров, Совинформбюро передавало ежедневные сводки по радио.

Однако задача честного информирования о событиях не ставилась. Военные корреспонденты зачислялись в Красную армию и подчинялись распоряжению Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) показывать «бойцов и командиров, хорошо владеющих военной техникой и тактикой ведения боя, их инициативу, военную сметку и хитрость в борьбе с врагом, их ненависть к немецко-фашистским захватчикам, стойкость, самоотверженность и дисциплину в выполнении приказов командования».

В отличие от немецкой армии, где фотоаппараты были у многих солдат и офицеров, с советской стороны войну снимали только профессионалы по заданию редакций. Цензура и самоцензура серьезно ограничивали выбор тем, и даже лучшие снимки тех лет — это шедевры пропаганды, а не журналистики.

Тем удивительнее выглядит архив фотографа Валерия Фаминского. Он снимал работу фронтовых врачей для Военно-медицинского музея, а жизнь и смерть вокруг — для себя, не рассчитывая увидеть свои снимки в печати. Очень многие из этих честных фотографий впервые увидят свет только после смерти автора.

В июле 1941 года Валерий Фаминский отвез семью в Кемерово и там был призван на службу в НКВД. К июню 1943 года ему удалось демобилизоваться и получить пропуск в Москву, где фотограф был зачислен в штат Военно-медицинского музея Красной армии. С этого момента начались командировки.

Фаминский побывал на семи фронтах Великой Отечественной, а с 22 апреля по 24 мая 1945 года снимал на подступах к Берлину и в самой столице Германии. По мере накопления материала он возвращался с передовой в какой-либо медсанбат или ближайший госпиталь, где проявлял отснятую пленку и при первой возможности отправлял негативы в Москву. После войны Фаминский создал для музея 50 фотопанорам длиной от 1,5 до 6 метров.

Январь 1945 года, Словакия.

«Погода сегодня великолепная: яркое солнце заливает улицу, на небе лёгкие облака, горизонт очищен, и цепь гор резко выступает во всей своей красе. Прежде всего я отправился в перевязочную, где сумел сделать пару интересных фото. В первом случае — травматическую ампутацию крупным осколком снаряда правого плеча.

Раненый находился в тяжелейшем шоке, и когда ведущий хирург Трофимов сказал ему, что правую руку придётся отнять, то это сообщение не вызвало у раненого никаких эмоций. Выражение полного безразличия ко всему окружающему и даже к собственной персоне было написано на его бескровном лице. С момента начала ампутации я засёк время, по окончании которой снова взглянул на часы: ампутация длилась всего 1½ минуты! Ровно через минуту отнятая рука с неприятным звуком упала в таз, а ещё через полминуты была отпилена кость».

Апрель 1945 года, Крым.

«Тяжкое впечатление на меня сегодня произвёл в большой перевязочной красноармеец — почти мальчик 1925 года рождения, раненный осколком в живот навылет. Он великолепно сознавал свое безнадежное положение, и когда увидел меня, то поманил пальцем к себе:

— Товарищ фотограф. Я умру, плохо мое дело; снимите меня, пока я живой, и отошлите карточку родным… У них нет ни одной моей карточки… Очень прошу!

А у самого слезы на глазах. Когда на поле боя видишь трупы — это не так тяжело: они безмолвны, на их лицах нет такого безграничного страдания. Здесь же нельзя спокойно смотреть на эту молодую, погубленную войною жизнь нашего русского человека».

Май 1945 года, Германия.

«Вернулись опять в деревню Грефлих-Цейзау, оттуда взяли направление строго на запад и невдалеке, в лесу, обнаружили концлагерь. Он небольшой — десятка три бараков и несколько двухэтажных зданий, обнесён двойным рядом колючей проволоки, причём по ней пропускали электроток, для чего проволоку посадили на ролики.

По углам — большие дозорные башни с пулемётными гнёздами. И у ворот, и по сторонам — несколько дзотов с бетонированными амбразурами, из которых выглядывают тоже пулемёты. Обширный двор лагеря покрыт обильным слоем жёлтого песка, пересекается множество дорожек, обложенных по кромке красным кирпичом. Ходишь, смотришь на эту немецкую аккуратность и думаешь: каким количеством пота, слёз и крови политы эти дорожки и плац в центре лагеря, во сколько жизней военнопленных обошлась эта аккуратность?»

«Вошли в барак. Прежде всего в нос ударил очень плотный и удушливый воздух. Двухъярусные кровати покрыты почерневшей от времени соломой. На столах в мисках стоит похлёбка — пища заключённых, по внешнему виду напоминающая мыльную воду после очень грязного белья. Сверху ни жиринки, а на дне — серые комки какой-то тестообразной массы.

В полумраке разглядели на кроватях какие-то живые существа. Когда с окон сняли светомаскировку и открыли их, в комнату проник свет серого дождливого дня, и мы были просто потрясены: двенадцать полуживых существ, увидев на наших шапках красные звёзды, со слезами на глазах и с протянутыми руками встретили нас как вестников свободы!»

«Несколько человек могли ещё ходить и еле-еле двигаться — они подошли к нам и пытались целовать руки. Грязные, одетые в какое-то подобие лохмотьев, обросшие и предельно худые, они производили потрясающее впечатление. У тех, кто не мог двигаться, были опухшие ноги и лица, они даже шевелились с трудом, а потухшие глаза, кажется, уже не зажгутся радостью безбедного бытия. Вот еврей из Венгрии, доктор медицинских наук — Имре Хершкоу. Незадолго до прихода наших войск был жестоко избит и теперь ходит с костылями. Вот опухший от голода и вдобавок больной цингой, с перевязанной головой и с трудом отвечающий на вопросы поляк из Родома — Выцкульский Вацлав Адамович 51 года — этот вряд ли выживет и только чудо может его спасти.

Те, кто способен был хоть немного ходить, ушли по окрестным деревням, а большую часть пленных немцы угнали в свой тыл. 12 человек — это те, которые не могут двигаться. Машина была прислана через пару часов, и ещё раз я всех их видел уже в медсанбате, вымытых и переодетых в чистое бельё.

Действительно — страна-концлагерь — Германия, родина величайших умов и талантов, давших миру неувядаемое наследие человеческой культуры и вдруг "страна-концлагерь"! Чудовищно!»

Фото: Валерий Фаминский / частная коллекция Артура Бондаря.