В деревню, к тетке, в глушь, в Одессу

Термин «апт-арт» (appartment art) — «домашняя выставка» — московский художник Никита Алексеев придумал в начале 1980-х: современное искусство тогда можно было показывать только в квартирах и на дачах.

Нынешнее время предоставляет художнику массу возможностей: государственные музеи, частные галереи, заброшенные площадки, уличное пространство, интернет. Больше не нужно собираться на квартирах. Однако куратор из Одессы Александра Трянова считает, что подобный формат работы еще актуален. На своей даче в приморском поселке Люстдорф под Одессой она проводит «Загородные практики» — это проект, направленный на художественное переосмысление места с травматичной историей и большим художественным потенциалом.

Первые «Загородные практики» состоялись в 2017 году в рамках Одесской биеннале современного искусства. Тогда Трянова провела на даче однодневную выставку, где показала работы молодых авторов, поднимающие темы трансгрессии, травмы, переосмысления прошлого, памяти.

Нынешние «Загородные практики» стали 8-дневной резиденцией для художников. Неделю Оксана Казьмина, Николай Карабинович, Ирина Кудря, Татьяна Непомяща, Николай Ридный, Стас Турина и Аня Щербина осваивали окружающее пространство. Трянова не ставила перед ними задач создать работу или провести выставку как результат резиденции; для нее было важно понять, насколько пространство, выбранное ею, пластично, насколько оно может быть интересно художнику, как его можно использовать. «Главная задача резиденции состояла в совместном проживании, обмене информацией, обмене собственной практикой», — говорит куратор. Для современного художника отдых вплотную совмещен с работой, одни проекты сменяют другие. Творческая свобода — это производство, где нет компенсации за ненормированность или вред.

«Загородные практики» отсылают к советской традиции коллективного времяпровождения. Как рассказывает сама Трянова, идея исходит из дачной повседневности трех поколений — бабушек-дедушек, отцов-матерей и их детей.

— Традиция совместной жизни летом прямо апеллирует к советским традициям. На дачу на юге всегда стекалось много, иногда чрезмерно много людей. Мы пытались реконструировать эту повседневность. Центр открытых практик и технологий «Люстдорф» — это уникальная летняя лаборатория, где разрабатывают теории альтернативных пространств и форм сосуществования.

В то же время я задаюсь вопросом, возможен ли комфорт в коллективе и какова природа художественного производства. Быть может, это похоже на секту, но не похожа ли на секту вся система современного искусства? Я уверена, что деятельность центра скоро перерастет в международное дачное движение.

Это похоже на секту, но не похожа ли на секту вся система современного искусства?

Выбранное мною место для проведения резиденции на первый взгляд не кажется подходящим для современного искусства. Люстдорф не обладает признанной исторической ценностью, здесь нет индустриальной составляющей, столь привлекательной для современного искусства. Но Люстдорф имеет свою сложную судьбу и следы былого блеска: поселок был основан немецкими колонистами, которым позже пришлось покинуть эти места; потом превратился в колхоз, а в 1990-е здесь образовались дачи. Все эти процессы шрамировали местность: заброшенная колхозная инфраструктура, разрушенные дореволюционные здания, руины бывших санаториев.

Мы увидели потенциал поселка. Например, Ира Кудря предложила две групповые сессии. Первая прошла в форме публичной акции на пляже Люстдорфа и обращалась к проблеме пользования общественным пространством. И без того небольшой пляж сократился из-за строительства яхт-клуба; та часть пляжа, которая осталась в общественном пользовании, переполнена отдыхающими. Она ежегодно уменьшается после зимних штормов, а скалистое побережье подвержено оползням.

В другой работе Ира использовала архивные материалы, найденные на моей даче: записную книжку моего дедушки, фотографии его и других членов семьи. На основе этих материалов Ира создала аудиоработу, которую показала ночью в яблоневом саду, посаженном дедушкой. Спокойный голос зачитывал имена людей и их номера телефонов в окружении фотопортретов 1950—1970 годов. Работа была воспринята нами иначе, чем была бы в формальном выставочном пространстве: она приобрела интимное звучание. Для меня важно сохранить ощущение единства персональной истории и коллективной памяти.

Для меня важно сохранить ощущение единства персональной истории и коллективной памяти.

Стас Турина создал целую выставку на даче Татьяны Непомящей неподалеку. Ее родители начали строить дачу в середине 1990-х, но папа Тани обладает неуемной страстью к собирательству, поэтому вскоре дача превратилась в тотальную инсталляцию из старых вещей. Когда Стас впервые побывал здесь, он задался вопросом: может ли он принести сюда еще что-то, нечто свое, и как эти объекты могут быть вписанными в такое специфическое пространство. Турина сделал несколько графических работ и фотографий и разместил их во дворе, прочерчивая возможный маршрут посетителя этого удивительного места.

Сама же Таня реконструировала свои детские будни на даче. Она провела 24-часовой перформанс, во время которого кропотливо восстанавливала свою повседневность в Люстдорфе в возрасте 11 лет. Участники и участницы могли присоединяться к Тане — играть в карты, стрелять из лука, ходить в заброшенный санаторий.

Дачные истории нередко связаны с семейными коллизиями. Проговаривание таких личных сюжетов сближает и обладает терапевтическим воздействием.

— Художественной системе присуща ориентация на результат, а не на процесс. Многие международные резиденции требуют описание проекта еще при подаче заявки. Крупные выставки часто заказывают художнику работу на определенную тему. Существуя внутри системы, художник принимает эти правила, но это не всегда комфортно.

Резиденции вроде «Загородных практик», где работа переплетена с отдыхом и все сосредоточено на коллективном проживании, очень не хватает. На даче мы стали «творческой коммуной-санаторией» — вместе готовили, гуляли и купались. Это кажется бездельем только на первый взгляд: каждый попытался по-своему осмыслить это место и времяпровождение.

Это кажется бездельем только на первый взгляд.

Результаты наших впечатлений и наблюдений показывали на сессиях — мини-презентациях, хеппенингах или дискуссиях. Например, художница Оксана Казьмина записывала звуки поселка и свои комментарии, после чего сделала аудиоинсталляцию в подвале дома; Ира Кудря провела стихийную акцию против яхт-клуба, перекрывшего выход к морю; Аня Щербина рисовала дачный сад на салфетках и просила применить их по назначению. Я предложил поиграть в морской бой с рациями walkie talkie — меня очень впечатлил мемориал 411-й батареи, который расположен недалеко от поселка. Сетка сражений была начерчена в свежих местных газетах с объявлениями о трудоустройстве и недвижимости.

Формат был очень открытым: можно было отказаться делать сессию, но тем не менее в них участвовали все — делились своими мыслями, провоцировали коллективные действия, обсуждения, которые, возможно, найдут отражение в дальнейшей художественной практике.

— Для первых «Загородных практик» я сняла видеоработу о каникулах и детских воспоминаниях о них. Каникулы — самая важная часть года: это время, когда ты немножечко подрастаешь, а осенью ощущаешь, что стала старше. Летом всегда происходят самые главные открытия и события.

Я попросила помочь художника Толика Белова. Мы с ним рассказывали друг другу стишки, песенки и считалки — детский фольклор, который мы все знаем и помним, где бы ни прошло наше детство. В этом видео затронуты вопросы телесности и сексуальности, того, как мы себя воспринимаем и презентуем. Кто ты: мальчик или девочка? Кем ты будешь, когда вырастешь?

На «Загородных практиках — 2» мне хотелось поработать с телесностью места. Звук — инструмент, который вызывает очень телесные ощущения и воспоминания. Он напрямую отсылает к нашей памяти и к абсолютно конкретным событиям, пережитым нами. И поскольку все участники сессий имели схожие с моими воспоминания об этом месте, я решила использовать это. В моей работе можно услышать стихи Анны Ахматовой (поэтесса какое-то время жила в Люстдорфе), шорох сухой травы, волн, лай собак.

На мой взгляд, все художники и художницы в резиденции сознательно хотели что-то делать. У нас благоприятные условия для создания художественной работы, плюс хорошо влияли коллективные сессии. У нас не было граней, что является искусством, а что нет, — так же, как и в жизни.

— Пожалуй, это самое интересное, что произошло со мной этим летом. Ночная трамвайная экскурсия по Бурлачьей Балке, ASMR-сессия в подвале (работа Оксаны Казьминой), спонтанная выставка на соседней даче и незабываемый гастрономический опыт. Неделя экспериментов и абсолютной свободы. Некая лаборатория посреди дачного поселка, вдали от города.

Это исследование возможностей самоорганизованных автономных пространств, поиск новых возможностей репрезентации и метаязыка для описания своих практик. Коллективное проживание и исследование окружающего ландшафта. Отсутствие предзаданности, лишь блеклая тень нарратива. Призрачная грань между ленью и любопытством.

Отсутствие предзаданности, лишь блеклая тень нарратива.

В каком-то смысле ощущение свободы диктовало отказ от производства собственных художественных артефактов. Именно этому я и посвятил свое исследование. Я принимал участие почти во всех сессиях, однако сам организовал лишь пиратский показ видео Dacia румынского художника Влада Нанча.

Описать, что происходило на «Загородных практиках», проще всего через сравнение. На ум приходит, например, Kunsthistorisches Mausoleum в Белграде или событие белорусских коллег Work Hard, Play Hard. Или лучше так: а что если бы Кроненберг снимал «Стерео» в Люстдорфе?