Ушли на Восток: Иностранцы, которые променяли Европу на Кировоградскую область

Покажите мне иностранцев

Город Долинская — это один небольшой микрорайон из девятиэтажек, со всех сторон облепленный частной застройкой. Здесь живет всего 20 тысяч человек, и мне говорили, что достаточно выйти на центральную улицу и кинуть клич, чтобы найти толпу осевших здесь иностранцев. На деле познакомиться с ними оказалось не проще, чем выловить мягкую игрушку из автомата: иностранцы были где-то поблизости, но поймать их не получалось.

Нельзя сказать, что они совсем не попадались, — но разговаривать со мной отказывались. Румын в джинсовке, который до сих пор работает на иностранную компанию, связанную с КГОКОРом (Криворожский горно-обогатительный комбинат окисленных руд. — Прим. ред.), отшил меня коротким: «Я здесь живу и зарабатываю, к чему мне эти проблемы?» К вечеру первого дня от меня шарахался почти весь город. Позже я узнаю, что румынские работники бегали от меня не просто так: после прошлогодней разоблачительной статьи о воровстве начальство запретило им общаться с журналистами. Хотя времяпровождение у оставшихся румын свелось к охране пустых цехов и многоэтажек от мародеров, многие экспаты тогда чуть не лишились работы.

Уже в начале 70-х Кривой Рог был завален горами отходов от добычи железной руды. Новый комбинат, КГОКОР, должен был перерабатывать промышленный мусор и получать из него металлы: от меди до золота и платины. Советский Союз вовлек в стройку ГДР, Чехословакию, Румынию и Болгарию — все эти страны вложили в КГОКОР деньги и во второй половине 80-х командировали своих специалистов.

Из Кривого Рога в Долинскую протянули железную дорогу, чтобы доставлять сырье прямо на территорию комбината. Город оброс десятками многоэтажек, построенных иностранцами по чешским, немецким и румынским проектам. Местные девушки, никогда прежде не выезжавшие из Долинской, заводили с иностранцами отношения, некоторые уже в статусе жены ехали за границу. Долинская могла превратиться в европейский анклав посреди украинской степи.

Но предприятие, которое должно было стать вдвое больше «Криворожстали», не достроили: Советский Союз распался, а у независимой Украины не было денег не то что на продолжение проекта, но даже на его закрытие и возврат инвестиций западным партнерам. Германия и Болгария еще в начале 90-х отказались от претензий; Румыния и Словакия, вложившие соответственно почти миллиард и 360 миллионов долларов, до сих пор ждут, что им компенсируют убытки. Пока они оставили себе многоэтажки.

Вид у города довольно постапокалиптический. Комбинат, построенный на 70%, так и стоит на отшибе (ежегодно на его содержание тратят 25 миллионов гривен). Дома либо недостроенные — похожие на сторожевые вышки в тюрьме, — либо пустые. На детской площадке корова жует траву. На горизонте — бесконечные ковры полей.

Но некоторые экспаты не уехали из этого мрачного места, даже когда поняли: никакого комбината здесь не будет.

Последний из словаков

«Садитесь в машину быстрее, сейчас все расскажу», — говорит мне голубоглазый усатый мужчина, похожий на седого Дэниела Дэй-Льюиса. Это Юра. Ему 58 лет, тридцать из которых он прожил в Украине. Иностранца в нем выдает только акцент.

Юра приехал в Долинскую из словацкого Кошице. Его отец был чехом, а мать словачкой — всю жизнь они принципиально говорили друг с другом на разных языках. Юра в шутку называет себя «пере***на крыжуватка», что в переводе значит «трахнутый перекресток»: так можно описать чехословацкие семьи, когда непонятно, чех ты или словак. Лет с девяти Юра мечтал стать электриком.

Когда в 1990 году ему предложили поработать на перспективный горно-обогатительный комбинат в СССР, он сразу согласился. Словакам пообещали вдвое большую, чем дома, зарплату и 20 долларов сверху за каждый рабочий день. В месяц получалось около 1,5 тысячи долларов — деньги немалые даже для Словакии, не говоря уже о Долинской. Работать нужно было по вахтовому методу: три месяца на комбинате, один в Кошице. Жена и двое детей Юры остались дома.

Он должен был работать электротехником в цеху магнитной сепарации — самой важной части производства. «Нам было весело, хорошее было время», — произносит Юра и рассказывает, как они с коллегами оборудовали в технической емкости для воды бассейн и устраивали там вечеринки. «В городе можно было купаться только в ставке, а у нас бассейн двадцать на двадцать пять метров».

Словак показывает мне КГОКОР, на котором не был несколько месяцев. Первыми, говорит он, из города уехали немцы, которых здесь было около полутора тысяч. Их за один день вывезли из Долинской на специальном составе, это напоминало эвакуацию — люди бросили здесь квартиры, машины, сожительниц. Следом решили вывезти штат словаки: из пяти тысяч в городе оставили дежурную группу в двадцать человек — они поддерживали оборудование в рабочем состоянии на случай, если бы комбинат решили открыть. Среди тех, кто остался охранять завод, был и Юра.

Первые десять лет он еще верил, что вернется, — а потом осел. Суточных от словацкой компании хватало на хорошую жизнь, а зарплату он копил. Пришлось проявить предприимчивость: словакам платили в евро, но Юра решил, что выгоднее переводить деньги в гривны и класть в банк под 26% годовых. Его коллеги-словаки боялись нестабильности гривны и на такое не решались — а он за десять лет насобирал достаточно, чтобы построить дом и купить новую машину.

«В городе можно было купаться только в ставке, а у нас бассейн двадцать на двадцать пять метров».

«Это вы думаете, что в Словакии намного лучше, чем здесь. Я, например, построил тут дом за деньги, на которые в Словакии не купишь даже квартиру», — говорит он. Но отмечает, что в городе хоть и дешево, зато нет развлечений — ни кинотеатров, ни театров, ни музеев; культурный досуг можно устроить только на выезде. Со второй женой-украинкой они ездят на хорватские курорты.

С комбината Юра уволился два года назад — признается, что устал наблюдать за «вечным недостроем». Сейчас он обзавелся мастерской и работает электриком. Ему льстит, что в городе почти все знают «хромого словака» (Юра немного прихрамывает) как главного по электричеству. По родине он почти не скучает и наведывается туда всего пару раз в год. Возвращаться не собирается, да и жена наотрез отказалась ехать в Словакию.

Сын и дочь Юры никогда не приезжали к нему в Долинскую и дом, которым он гордится, не видели. Но и в Словакии тоже не остались — его дети уже несколько лет работают в Нидерландах. Причина переезда та же, что и у отца, — деньги: Юра говорит, там они получают втрое больше, чем им платили бы за ту же работу в Словакии.

Весной из Долинской уехали еще несколько словаков — по словам Юры, сейчас осталось четверо или пятеро его соотечественников. Сам он никогда не жалел, что жизнь забросила его в Украину, — но с какими-то местными привычками он все же не смирился. Например, улица, на которой он поселился, в дождь всегда превращалась в грязевую яму, и он долго не мог понять, почему соседи не организуются, чтобы засыпать ее щебнем. В итоге сделал это сам.

Улица, на которой поселился Юра, в дождь всегда превращалась в грязевую яму, и он долго не мог понять, почему соседи не организуются, чтобы засыпать ее щебнем.

Прожив в Украине почти тридцать лет, «своим в доску» Юра так и не стал. И хотя он говорит, что здесь ему нравится, один вопрос не дает ему покоя. «Почему украинцы считают, что им все должны?» — спрашивает он меня.

Торговец-пасечник

Костя стоит на своей пасеке в окружении цветных деревянных ульев. Он смастерил их сам и сам же построил большой дачный дом. Косте пятьдесят, но едва дашь и сорок: он высокий, подтянутый, белая кепка оттеняет сильно загоревшее от работы на пасеке лицо. Он бегло, хоть и с акцентом, говорит на смеси русского и украинского.

Костя родом из Боцешти — румынской деревни с населением меньше тысячи человек. После техникума он в составе строительной бригады оказался в Туркменистане. В 1994 году, когда оптимистично настроенное правительство Румынии заключило с Украиной договор о продолжении строительства румынской части комбината, 25-летний Костя почти без гроша в кармане приехал в Долинскую. Он хотел поработать строителем несколько месяцев, а потом вернуться домой.

Тогда Костя не знал ни слова ни по-русски, ни по-украински, но это не остановило его от похода на дискотеку — главное место в городе, где можно было познакомиться с девушками. В тот же вечер туда пришла его будущая жена Люда. От предыдущих браков у нее было двое детей, которые стали для Кости своими.

Работать строителем на румынскую компанию за 300 долларов в месяц показалось ему бесперспективным, поэтому Костя с женой взялись развивать свое дело. Бывшие коллеги говорили, что начинать что-то в тех условиях, да еще и в чужой стране — глупость, но Украина 90-х показалась ему местом, где можно развернуться.

Сначала Люда шила одежду, которую супруги продавали на местном рынке. Потом они стали возить из Польши и стран Балтии одежду и продукты. Все выходные и праздники пара проводила на работе. Костя считает, что приспособился к Украине благодаря тому, что вырос в деревне и не боялся тяжелого труда.

Костя считает, что приспособился к Украине благодаря тому, что вырос в деревне и не боялся тяжелой работы.

«Мне кажется, румынские коллеги не поняли моей тяги к бизнесу. У них была стабильная работа и зарплата, а мы за 20 лет наездили два миллиона километров, теряли сотни тысяч долларов во время финансовых кризисов, проводили все время на работе. Но я ни о чем не жалею. Законы в Украине оказались удобнее, да и обмана в целом меньше», — говорит Костя.

Двадцать лет назад вести бизнес было куда опаснее, чем сейчас: на машины часто нападали прямо на дороге, у предпринимателей отбирали деньги и товар. Костю эта беда тоже не миновала. Однажды, когда он с водителем вез турецкую одежду, их начали подрезать и прижимать к обочине. Зная, что у рэкетиров часто есть оружие, водитель решил остановиться. Один из грабителей сел в машину с товаром, Костю заставили пересесть в другую, и так вместе они приехали в какой-то тупик проселочной дороги, где рэкетиры отобрали половину груза. Спустя двадцать лет Костя со смешком называет бандитов «благородными» — за то, что те не забрали все. Но добавляет, что, начни он или водитель сопротивляться, их могли бы убить.

Пока Костя предается воспоминаниям, Люда подливает чай и предлагает «полежать на пчелах» — она увлекается нетрадиционной медициной. Сейчас пара — успешные по меркам города предприниматели: они владеют строительным магазином и недавно перестали работать в нем сами, наняв продавца. Свободное время Костя и его жена тратят на домашнее хозяйство: выращивают овощи, фрукты, делают мед — но уже не на продажу, а для себя.

Супруги обустроили на участке небольшую внутреннюю Европу: аккуратный минималистичный дом, дорожки, клумбы, газон. С румынами, которые остались жить в Долинской, Костя почти не общается — поясняет, что общего у них мало, а одной этнической принадлежности для дружбы недостаточно. Лучшим другом считает жену, но дружит и с другими местными, в том числе с Юрой-словаком.

Костя не был в Румынии уже пять лет, хотя в родной деревне до сих пор живет его мать. Иногда сюда заезжает его брат, но и тот чаще на заработках в Швеции. Костя говорит, что в Украине уже давно чувствует себя своим и даже думает теперь то на румынском, то на украинском. Осталось только получить гражданство, чтобы голосовать. А мыслей об отъезде у него никогда не было.

Перспективный футболист

Пустующие дома, которые стоят посреди Долинской и постепенно разрушаются, принадлежат Румынии. Один из них огорожен железным забором; на входе висит румынский флаг и стоит будка охранника. Местные сюда не заходят, заселен только один подъезд: здесь живут те работники, которые приехали в нулевых охранять румынскую часть комбината.

Джорджи подавал надежды в профессиональном футболе, входил в юниорский состав бухарестского «Ювентуса». В 20 лет он попал в аварию, и с футболом пришлось завязать. Теперь он сидит рядом со мной на поломанной лавочке в Долинской — единственный румынский работник комбината, который меня не испугался.

Его отец был из первой волны рабочих, которые приехали строить КГОКОР еще в конце 80-х, — он и перетащил сына в Долинскую. Пока друзья уезжали на заработки в Западную Европу, двадцатилетний Джорджи отправился в Украину, чтобы заработать на свою первую машину.

«Я был в шоке, потому что до этого ездил в Германию, Францию, Грецию, на Кипр, а тут Долинская. В день, когда я приехал, стоял жуткий туман: дорог не видно, домов не видно, людей нет, встретил только какую-то бабку с ведром. Было ощущение, что отсюда все уехали. На следующий день пошли с отцом на рынок, а там люди мясо с земли покупают. Интернет медленный, друзья далеко — я понял, что к такой жизни не готов. Спросил отца, когда следующий автобус домой», — вспоминает он.

Но в итоге Джорджи решил остаться — чтобы доказать себе, что не боится трудностей. Они с отцом поселились в одной квартире; жили на отцовскую зарплату, а свою парень откладывал. Говорить поначалу было не с кем: по-румынски понимали только коллеги, английского почти никто из местных не знал. Отец просил сына быть осторожным с украинцами и говорил, что из-за денег его могут сильно избить.

Местные Джорджи ни разу не ограбили, но в оскорблениях себя не сдерживали: из-за смуглой кожи его нередко называли цыганом. Со временем пришлось стать жестче и «научиться давать отпор».

— Дрались? — догадываюсь я.
— Конечно дрался. По-другому было нельзя.

Местные его ни разу не ограбили, но в оскорблениях себя не сдерживали.

Семь лет назад отец вышел на пенсию и вернулся на родину, а Джорджи с женой и дочерью остался в Украине. В Долинской он обрел финансовую стабильность, купил квартиру и машину, но так и не смирился с несложившейся карьерой футболиста. Нашел отдушину — по воскресеньям играет в футбол на местном стадионе. Время, говорит Джорджи, в Украине остановилось, и он сам не заметил, как провел здесь одиннадцать лет.

Несколько раз в год они всей семьей ездят в Румынию на каникулы, но жить там не собираются. Джорджи получает неплохую для Украины зарплату — чуть меньше тысячи евро, но в Румынии на эти деньги прожить было бы тяжелее. Они с женой хотят перебраться в Западную Европу, где уже осели многие друзья его детства: Джорджи мечтает, что его дочь, которая сейчас ходит в третий класс, однажды будет учиться в Великобритании.

Супруги планировали переезд этой осенью, но все сорвалось. Однако Джорджи отказывается оставаться в Украине. «Деньги, может, и хорошие, график тоже — сутки через трое, — но какие здесь перспективы? Наверное, никаких», — рассуждает он.

Пенсионер на мотороллере

У Сорина длинные волосы, очки и фигурная борода — его можно принять за художника или преподавателя изящных искусств. Он окончил Бухарестский политех, потом работал на предприятии, которое поставляло оборудование для строящегося комбината. Однажды начальник вызвал Сорина к себе и сказал, что в Долинской нужен румынский специалист с хорошим русским. «Будут доллары и леи, ты ни в чем не будешь нуждаться, — обещал он. — Там можно жить на копейки и питаться в хорошей столовой». Через месяц Сорин был в Украине.

Столовая оказалась плохой, жить пришлось в девятиэтажном общежитии по несколько человек в комнате, заняться в городе было нечем. Жена Сорина осталась в Бухаресте. Когда она тяжело заболела и умерла, Сорин решил обосноваться в Украине. Он надеялся, что скоро комбинат заработает во всю мощь и его усилия не пропадут даром. Однако стройку заморозили.

Наблюдать за тем, как комбинат «растаскивали на куски», Сорин не мог. Он связался с румынскими журналистами и передал им материалы, подтверждавшие, что на КГОКОРе процветает коррупция. В 2006—2007 годах в румынских газетах вышло несколько публикаций, после чего начальство решило уволить Сорина за «слив».

Из Долинской он не уехал и тогда — устроился электриком на местный хлебозавод. Когда тот закрылся, нашел следующую работу. Сорин подумывал отправиться на заработки в Бельгию, но не получилось.

Сейчас ему 71 год, и в родном Бухаресте найти работу он уже вряд ли сможет. Сорин мог бы жить там как пенсионер — но вместо этого сдает оставшуюся в Бухаресте квартиру, а живет в Долинской на румынскую пенсию и небольшую зарплату электрика в детском саду. Румын не верит, что комбинат когда-то заработает, а тех, кто остался там в штате, называет охранниками металлолома. Сорин считает, что ему повезло больше: сменил несколько работ и ни дня не сидел без дела. Он решил, что вернется в Бухарест, только когда устанет работать.

Сорин не верит, что комбинат когда-то заработает, а тех, кто остался там в штате, называет охранниками металлолома.

В прошлом году умерла его вторая жена — Валентина. Теперь он живет в Долинской один, с кошкой и собакой, иногда общается с местными приятелями и каждый день созванивается с сыном и внуками по скайпу. Говорит, что почти все свободное время проводит в интернете и уже не обращает внимания на окружающий ландшафт. Правда, Сорин немного лукавит: недавно он купил красивый мотороллер, на котором теперь гоняет по городу.

Когда его называют иностранцем, Сорин обижается и отвечает, что он уже не иностранец, а житель Украины.

***

Назвать бесполезным недостроенный комбинат нельзя: хотя он не запущен, его насосы работают — именно они подают в Долинскую питьевую воду из Кривого Рога.

Предприятием несколько раз интересовались инвесторы, среди которых крупнейший металлургический холдинг в мире ArcelorMittal, японская металлургическая компания Kobe Steel и австрийская Hares Engineering GmbH. Но все застыло на уровне переговоров между инвесторами и украинским правительством.

Комбинат выглядит так, будто вот-вот запустится, но это вряд ли случится: за двадцать лет технологии ушли далеко вперед. Кажется, вместе с ним законсервированным оказался и сам город с 20 тысячами жителей в нем.

Фото: Сергей Поляков, специально для Bird in Flight