Русский дневник: Путешествие Стейнбека и Капы в СССР

«Русский дневник» — это записки о сорокадневной поездке в Советский Союз, которая продолжалась с 31 июля до середины сентября 1947 года. Книга вышла в апреле 1948-го. После ее появления некоторые обвиняли Стейнбека и Капу в сочувствии коммунистам: ФБР уже заводило на Стейнбека дело в 1943 году, подозревая, что его «Гроздья гнева» являются коммунистической пропагандой; у Капы в 1953-м конфискуют паспорт в Париже, обвиняя его в симпатиях коммунистическим идеям. Оба они коммунистами не были, но интересовались влиянием коммунистических идей на «среднего человека».

«Очень плохи дела в мире, не так ли? Все, кажется, валится в тартарары — я имею в виду все, что я задумал».

В 1946—1947 годах Джон Стейнбек переживал личный и профессиональный кризис. В недавно купленном доме на 78-й улице в Нью-Йорке был сделан ремонт. Центром дома стал «рабочий подвал — серые бетонные стены, цементный пол и трубы над головой». Стейнбек с трудом поддерживал интерес к своему новому роману «Заблудившийся автобус», лихорадочно пытался создать идеальное рабочее пространство и даже играл с идеей писать в совершенно темной комнате. Его брак медленно разрушался. Писателю казалось, что у супруги завязался роман на стороне, он был на ножах с ней и со всем миром.

Поэтому поездка, которую предложили в New York Herald Tribune, обещала Стейнбеку некоторое облегчение.

«Я сидел около барной стойки и думал, что делать дальше. В этот момент в бар вошел Роберт Капа. Он выглядел довольно уныло. Игра в покер, которой он был занят несколько месяцев, наконец закончилась. Его книга ушла в печать, и теперь ему было нечем заняться», — пишет Стейнбек.

В 1947 году тридцатитрехлетний Капа и правда томился бездельем, хотя говорил, что «очень рад быть безработным военным фотографом». К тому моменту он уже устал от войн, которых снял предостаточно, пережил смерть любимой девушки Герды, которая погибла во время сражения при Брунете, разочаровался в работе в Голливуде. Он, как и Стейнбек, искал для себя вызов на мирной земле. И давно хотел съездить в Советский Союз: «Прошлой весной русским как-то удалось стать в моей части мира невероятно непопулярными. Сейчас многое делается для того, чтобы заставить нас стрелять друг в друга. Летающие тарелки и атомные бомбы — это совершенно нефотогеничные вещи, поэтому я решил сделать попытку приехать в Россию. На этот раз я нашел поддержку в лице человека с широкой известностью, заметным желанием выпить и тонким пониманием состояния веселого неудачника. Начал он подготовку к нашей поездке весьма оригинально. Во-первых, он сказал русским, что было бы большой ошибкой считать его столпом мирового пролетариата… Во-вторых, он связал себя обязательством писать только правду, а когда его спросили, что такое правда, он ответил: „А вот этого я и не знаю“. После такого многообещающего начала он выпрыгнул из окна и сломал себе ногу».

Позже Капа и Стейнбек сидели и пили коктейль Suissesse, оба в депрессии, причем не столько от самих новостей, сколько от того, как их подают. В газетах каждый день обсуждали Россию: «О чем думает Сталин?», «Каковы планы русского Генерального штаба?». И тут до них дошло, что существуют стороны российской жизни, о которых вообще никто не писал. Как одеваются люди? Чем ужинают? Устраивают ли вечеринки? Как любят и как умирают? «Короче, мы объединились в команду холодной войны. Нам казалось, что словосочетания вроде „железный занавес“, „холодная война“, „превентивная война“ полностью исказили мысли людей и уничтожили их чувство юмора. Тогда мы и решили предпринять старомодный вояж в духе Дон Кихота и Санчо Пансы — проникнуть за железный занавес и обратить наши копья и перья против нынешних ветряных мельниц», — рассказывал потом Капа.

Еще в самолете Капу и Стейнбека немного удивили русские обычаи. К примеру, в русских самолетах не было ремней безопасности, багаж складывали прямо в проход, а ночью самолеты в принципе не летали, поэтому если борт не успевал до захода солнца, то он садился где придется и дожидался следующего утра.

Спустя месяц писатель и фотограф уже почти ничему не удивлялись: «Поздно вечером тут почти любая машина становится дорогим такси. Это очень удобно, потому что обыкновенных такси в Москве практически нет. К тому же обычный таксист сам выбирает маршрут и под него набивает машину клиентами. Вы должны сказать, куда вам надо, и таксист ответит, едет он в этом направлении или нет. Словом, работа такси здесь немного напоминает работу трамваев».

Поражала американцев и тотальная бюрократия: «Система бухгалтерского учета просто чудовищна. Официант, принявший заказ, аккуратно записывает его в свой блокнот. Но идет он с этим блокнотом не заказывать блюда, а к бухгалтеру. Тот делает еще одну запись о заказанной еде и выдает квитанцию, которая направляется на кухню. Там производится еще одна запись, по которой и происходит заказ определенных блюд. Когда еда готова, вместе с ней выписывают талон, на котором перечисляют все блюда, и этот талон получает официант. Но заказ на стол он несет не сразу: сначала относит талон к бухгалтеру, тот делает запись, что такая-то заказанная еда теперь выдается, и вручает официанту другой талон, с которым тот возвращается на кухню, берет блюда и… на этот раз уже приносит еду на стол. Правда, попутно ему приходится делать запись в своем блокноте, что еда, которую последовательно заказали, зарегистрировали и выдали, теперь наконец-то поставлена на стол».

Стейнбек пришел к выводу, что нет в мире силы, способной ускорить этот процесс. Равно как и нет силы противостоять русскому гамбиту — так они с Капой назвали игру, правила которой очень просты: человек, с которым вы хотите встретиться в государственном учреждении, «вышел», «плохо себя почувствовал», «лег в больницу» или «в отпуске». И это может продолжаться годами. Выход один — расслабиться.

Благодаря русской бюрократии писатель и фотограф какое-то время чувствовали себя в Москве достаточно одиноко: за ними не следили, их не преследовали. ВОКС (Всесоюзное общество культурной связи с заграницей) и Союз писателей никак не могли решить, кому не повезет быть ответственным за американских гостей. ВОКС проиграло, и на встрече с зампредом общества, литературоведом Карагановым, Стейнбек вдруг выяснил, что в Советском Союзе писатели — это очень важные люди, потому что Сталин назвал их инженерами человеческих душ.

В США же, по уверению Джона, у писателей совершенно другое положение: они находятся чуть ниже акробатов и чуть выше тюленей. Если в Советском Союзе работа писателя заключается в том, чтобы поддерживать, прославлять, объяснять и всячески укреплять советский строй, то в Америке и в Англии хороший писатель — это сторожевой пес общества, который высмеивает глупость, борется с несправедливостью, клеймит ошибки.

«Мы посетили Музей Ленина. Похоже, Ленин ничего не выбрасывал. В залах и на стендах можно увидеть его записки, чеки, дневники, манифесты, брошюры; его карандаши и ручки, его галстуки, его костюмы — все здесь. В музее собрано все, что касается этого человека. Все, кроме юмора. Здесь нет никаких доказательств того, что он за всю свою жизнь хотя бы однажды подумал о чем-то смешном, рассмеялся от всего сердца, побывал на веселой вечеринке».

Стейнбек заметил, что в Москве вообще было туго с весельем: «На улицах почти не слышно смеха, а люди редко улыбаются. Люди ходят, вернее, торопливо шагают, понурив голову, — и они не улыбаются. На улицах ужасная серьезность». Даже единственный советский сатирический журнал не показался гостям смешным. «Смеются в деревнях, на Украине, в степях, в Грузии, но Москва — это очень серьезный город. Нам говорили, что за пределами Москвы все будет иначе, что там мы не встретим такой суровости и напряженности». Так и вышло.

Стейнбек и Капа путешествовали по украинским селам, где наблюдали, как жители ведут хозяйство и отстраивают дома, разрушенные во время войны. Фотокамеры Капы вызвали сенсацию. Работавшие в поле женщины сначала кричали на него, потом стали поправлять платки и блузки.

Среди них была одна с обаятельным лицом и широкой улыбкой; ее-то Капа и выбрал для портрета. Она была очень остроумна. Она сказала:

— Я не только очень работящая, я уже дважды вдова, и многие мужчины теперь просто боятся меня.

И она потрясла огурцом перед объективом фотоаппарата Капы.

— Может, вы бы теперь вышли замуж за меня? — предложил Капа.

Она откинула голову назад и зашлась от смеха.

— Глядите на него! — сказала она. — Если бы, прежде чем создать мужчину, бог посоветовался с огурцом, на свете было бы меньше несчастных женщин.

Все поле взорвалось от смеха.

«Это был веселый, доброжелательный народ, они заставили нас попробовать огурцы и помидоры. Огурцы — очень важный овощ. Их солят, и соленые огурцы едят всю зиму. Засаливают также и зеленые помидоры, из которых с приходом снега и морозов делают салаты. Эти овощи, а также капуста и репа ― зимние овощи. И хотя женщины смеялись, болтали и заговаривали с нами, они не переставали работать».

Путешественники много ели и пили. В доме одного из колхозников Капа заметил, что люди редко пьют за что-то личное. Чаще звучат тосты за нечто грандиозное — за мир во всем мире, за добро, которое должен ниспослать бог, — чем за будущее какого-то отдельного человека: «Мы предложили выпить за здоровье этой семьи и за процветание хозяйства, а крупный мужчина в конце стола встал и выпил за память Франклина Рузвельта».

Им стало казаться, что у советских людей есть секретное оружие для гостей — еда. Стейнбеку и Капе очень понравились украинские поговорки, но самой любимой стала присказка «Лучшая птица — это колбаса».

«Из окон нашей комнаты мы наблюдали, как из-за большой груды обломков неожиданно появлялась девушка, на бегу в последний раз проводившая по волосам расческой. Опрятно и чисто одетая, она пробиралась через сорняки, направляясь на работу. Как это удавалось женщинам, мы не понимали, но они, живя под землей, ухитрялись опрятно выглядеть и сохранить гордость и женственность. Хозяйки выходили из своих укрытий в белых платочках и с корзинками в руках шли на рынок. Все это казалось странным и героическим шаржем на современную жизнь.

Но видели мы и одно ужасное исключение. Перед гостиницей, прямо под нашими окнами, была небольшая помойка, куда выбрасывали корки от дынь, кости, картофельную кожуру и прочее. В нескольких ярдах от этой помойки виднелся небольшой холмик с дырой, похожей на вход в норку суслика. И каждый день рано утром из этой норы выползала девочка. У нее были длинные босые ноги, тонкие жилистые руки и спутанные грязные волосы. Из-за многолетнего слоя грязи она стала темно-коричневой. Но когда эта девочка поднимала голову… У нее было самое красивое лицо из всех, которые мы когда-либо видели. Глаза у нее были хитрые, как у лисы, какие-то нечеловеческие, но она совершенно не напоминала слабоумную, у нее было лицо вполне нормального человека. В кошмаре сражений за город с ней что-то произошло, и она нашла покой в забытьи. Сидя на корточках, она подъедала арбузные корки и обсасывала кости из чужих супов. Часа за два пребывания на помойке она наедалась, а потом шла в сорняки, ложилась и засыпала на солнце…

Люди из подвалов разговаривали с ней редко. Но однажды утром я увидел, как женщина, появившаяся из другой норы, дала девочке полбуханки хлеба. Та почти зарычала, схватила хлеб и прижала к груди. Словно полубезумная собака, девочка глядела на женщину, которая дала ей хлеб, и с подозрением косилась на нее до тех пор, пока та не ушла к себе в подвал. Потом девочка отвернулась, спрятала лицо в хлеб и как зверь стала смотреть поверх куска, водя глазами туда-сюда».

В поезде из Тбилиси к морю было очень жарко. Стейнбеку и Капе хотелось открыть окно, но каждый раз, когда они это делали, приходил проводник и гневно объяснял им, что если окно открыто, то при въезде в туннель паровозный дым попадает в вагон и пачкает зеленую обивку. Никакие уговоры не действовали на проводника. «Если уж в России установлено правило, то никаких исключений из него нет и быть не может.

Это напомнило нам историю, которую рассказал один американский военный в Москве. Однажды во время войны, когда американский самолет, на котором он должен был лететь, приземлился в Москве, к нему был приставлен часовой, получивший приказ никого в самолет не пускать. По словам американского военного, за попытку пройти в салон его чуть не застрелили — и это несмотря на все его пропуска и удостоверения. В конце концов проблема была решена, причем приказ остался в силе — просто сменили часового! Старший офицер объяснил, что если приказ дан, то легче сменить часового, чем отменить приказ».

«После посещения царских покоев нам стало очевидно, что царственным особам хороший вкус не только не нужен — он им просто абсолютно противопоказан. Мы увидели расписанный зал для воинов Ивана, куда не разрешалось входить женщинам. Мы прошли целые мили по царским лестницам и заглянули в огромные зеркальные залы. Мы увидели помещения, в которых обитал царь со своей семьей. Это были неудобные комнаты, в которых было слишком много мебели, слишком много украшений и слишком много темного полированного дерева.

Из ребенка, которому приходится расти среди этой чудовищной коллекции абсурда, может получиться только один определенный тип взрослого. Легко понять, каким будет этот тип, если представить себе, какая жизнь была у ребенка среди всего этого хлама. Допустим, маленький царевич захотел ружье. Разве могли бы ему дать винтовку двадцать второго калибра? Нет, ему бы дали какой-нибудь маленький серебряный мушкетон ручной работы с инкрустацией из слоновой кости и драгоценными камнями, который в XX веке является полным анахронизмом. Да и на зайцев ему не дали бы поохотиться: он сидел бы на лужайке и стрелял в лебедей, которых к нему подгоняли.

Всего два часа пробыли мы в царском дворце, а вышли из него настолько подавленными, что не могли прийти в себя целый день. А если всю жизнь там провести?! Это самое мрачное место в мире. Проходя по этим залам и лестницам, нетрудно себе представить, как легко здесь решиться на убийство, как отец мог убить сына, а сын — отца, и какой далекой и призрачной казалась отсюда реальная жизнь, проходившая за пределами дворца».

Между Стейнбеком и Капой по мере поездки складывались все более теплые отношения. Капа, по словам Стейнбека, был каким-то невротиком, который бесконечно беспокоился о пленке: «У него вечно так: то света не хватает, то света слишком много. Проявили ни к черту, напечатано отвратительно, фотоаппарат сломался. Он все время волнуется. Но уж когда идет дождь, то это личное оскорбление, нанесенное ему богом. Он ходил туда-сюда по номеру, пока мне не захотелось его убить, и в конце концов пошел стричься; ему сделали настоящую украинскую стрижку „под горшок“».

Танцевал Капа, по мнению Стейнбека, так: «Он совершал длинные прыжки, словно кролик. Это смешно, но опасно для окружающих». Каждое утро Стейнбек задавал Капе вопросы вроде «Какой греческий трагик принимал участие в Саламинском сражении?», «Сколько ног у насекомых?», «Как звали папу римского, который финансировал собирание григорианских песнопений?». Капа очень нервничал от этого словесного потока и утверждал, что ужас, который охватывает его при всех этих вопросах, отбрасывает его в интеллектуальном смысле на сорок лет назад, то есть примерно до минус пяти лет.

Капа, в свою очередь, написал жалобу, которую поместили в середину книги. В ней он говорит о том, что существует три Стейнбека. Один — застенчивый и хвастающий своей вселенской эрудицией по утрам. Есть дневной, который на все вопросы отвечает: «А вот этого я и не знаю», а потом схлопывается, как моллюск, и молчит. И наконец, вечерний веселый Стейнбек, готовый защитить Капу от красивых девушек на вечеринках и драться на пальцах с другими джентльменами.

Перед самым отъездом оказалось, что вывезти пленки, что отснял Капа, из страны нельзя, пока их не посмотрят. «Интересно, как это можно было сделать в последний момент? Капа упаковал свои негативы, и за ними пришел курьер. Капа мучился целый день. Он шагал взад-вперед по комнате, кудахтал, как клуша, которая потеряла своих цыплят. Он строил разные планы, он говорил, что без пленок не уедет из страны. Он откажется от билета. Он не согласится, чтобы ему прислали пленки позже. Он ворчал и ходил по комнате туда-сюда. Он дважды или трижды вымыл голову, но забыл принять ванну. Наверное, половины затраченных сил и страданий ему хватило бы на то, чтобы родить ребенка. Половину времени Капа составлял планы контрреволюции на тот случай, если что-нибудь случится с его пленками, вторую половину — рассматривал несложные варианты самоубийства. Он интересовался, в частности, нельзя ли самому себе отрубить голову на том месте, что отведено для казни на Красной площади».

Коробку с пленками принесли перед самым отъездом в аэропорт, но печати, которыми она была запаена, нельзя было трогать вплоть до отлета из Киева. Капа нервничал до самого последнего момента. Когда он наконец вскрыл коробку, выяснилось, что забрали не так много: пленки с топографическими подробностями, портрет безумной девушки из Сталинграда, фотографии пленных (редакция Bird in Flight сделала запрос в ФСБ с просьбой открыть архив; на момент публикации ответа не было. — Прим. ред.).

«Как и ожидалось, мы увидели, что русские — это тоже люди, и, как и все остальные, они очень хорошие. Те, с кем мы встречались, ненавидят войну, а хотят они того, чего хотят все: жить хорошо, со все большим комфортом, в безопасном мире».