«Все умрут, а я изумруд»: Инсталляции Алины Глазун

— Я больше десяти лет создаю скульптуры и объекты, комбинируя всевозможные предметы, материалы, фактуры и паттерны. Что-то я нахожу на улице, что-то покупаю на блошиных рынках и «Авито»; я постоянный клиент магазинов садового инвентаря и дачного декора: «Леруа Мерлен», «Ашан», «Детский мир», зоотовары. Ну и, конечно, охотно принимаю в дар ненужные трофеи повзрослевших детей моих друзей.

С искусственным мехом я начала работать примерно год назад. Впервые использовала его в серии больших объектов на тему античной архитектуры. Меня привлекла удивительная способность меха как бы дематериализовывать то, что он покрывает, и создавать ощущение динамичных силуэтов. Потом появились пушистые тарелки — нечто среднее между геральдикой и мещанскими настенными сувенирами.

Отправная точка в моей работе — уникальность того или иного предмета и материала. Я бесконечно коплю странные штуковины и артефакты, и хотя бы какая-то часть из них должна все время находиться на виду. Обходя горы моих сокровищ, я вижу, что какие-то предметы обязаны быть вместе. Когда же дело касается больших инсталляций, то процесс работы, конечно, строится иначе: эскиз, технический райдер, смета.

Использование мата в работах — это такой нежный и трогательный детсадовский юмор. В повседневной речи взрослого человека эти слова полностью демистифицированы и лишены ауры радости. А вот у ребенка встреча с табуированными, но интригующими словами — «х*й» или «у**ище» — вызывает как минимум смешок. То есть если на моей работе написано «х**ня», то это, безусловно, счастливая, добрая, радостная х**ня.

Если на моей работе написано «х**ня», то это, безусловно, счастливая, добрая, радостная х**ня.

Выставка «Все умрут, а я — изумруд» — это кабаре, театр, торжественный и немного жутковатый зал неопределенного назначения. Для пущей пышности помимо излюбленных тигровых паттернов и патетичного красного занавеса мне захотелось дать несколько рококошных акцентов. Отсюда мигающая ракушка в палитре Буше, развесистый хрусталь, бесконечные цветочки, птички, рыбки (их я каждый год покупаю в сувенирной лавке венского Музея естествознания). А белый котик с томным взглядом и странно задранными лапками — это привет «Ангорскому коту» Фрагонара. Только в моем случае фрагонаровский блестящий шар — образ мироздания — укатился в неизвестном направлении, и остался лишь одинокий подуставший котик, монотонно вращающийся по кругу.

Название выставки — такое же самостоятельное произведение, как скульптура или объект. В данном случае это ready-made. «Все умрут, а я — изумруд» — давний мем, появившийся после выхода фильма Валерии Гай Германики «Все умрут, а я останусь», который я так и не посмотрела. С одной стороны, эта фраза очаровательна своей претенциозностью, самонадеянностью и идиотизмом. Но с другой — в ней пульсирует чарующий меня образ торжества природы, материи и прекрасного над человеком. «Все умрут» и «изумруд» — явления разного порядка, и выбор тут делается в пользу внечеловеческого измерения. Вообще, все мои выставки носят «мемоемкие» названия: «Блестит и хватит», «Если закрыть глаза, возможно, оно исчезнет».

Обычно мои работы не подразумевают интерактив. Но они те еще провокаторы — заигрывают со зрителями посланиями, выложенными из магнитной азбуки или «Скрэббла»; провоцируют на тактильный контакт. Иногда это заканчивается печально: после закрытия выставки обнаруживается, что часть деталей тайком отломаны или оторваны.

Выставку Алины Глазун «Все умрут, а я — изумруд» можно посмотреть в «Перелетном кабаке» в Москве до 3 февраля.