В кольце гор и проблем: Племя, отрезанное от цивилизации

Мы публикуем сокращенный перевод. Полная версия — на сайте Smithsonian.

Дорога из Маунт-Хагена с каждой милей становится все хуже. На последнем отрезке наша «Тойота Ленд Крузер» едва ползет на первой скорости. Боб Коннолли ворчит: в его молодости дорога до кофейной плантации Килима занимала 35 минут, сейчас — вдвое больше. В свои 70 Боб — по-прежнему крепкий мускулистый мужчина с темными волосами. В его лице до сих пор есть что-то мальчишеское.

Какими многообещающими казались ему эти места, когда он впервые приехал в Килиму в начале 1980-х! Боб, австралийский режиссер-документалист, и его жена Робин Андерсон несколько лет прожили здесь в соломенной хижине, работая над фильмами. Владелец плантации, Джо Лихи, в те времена был богат и влиятелен, а на его землях и целлюлозной фабрике работали почти полторы сотни местных жителей. Многие из них позже стали его партнерами по кофейному бизнесу, и, казалось, их всех ждало процветание.

Джо и его соседи стали главными героями двух из трех документальных фильмов, которые сняли здесь Боб и Робин. Фильмы имели бешеный успех и до сих пор считаются культовыми и для антропологов, и для документалистов; «Первый контакт», с которого началась трилогия, был номинирован на «Оскар». Но со съемок последней части прошло более 25 лет, и Боб не знал, что с тех пор стало с его героями и что он найдет в деревне.

…Мужчина племени ганига машет «Тойоте», и она останавливается. «Парака! — восклицает Боб после секундного замешательства, и Парака кивает. — Рад тебя видеть! Что там творится наверху, в доме?» Он предполагает, что по случаю его возвращения устроят праздник: со старыми друзьями, с речами, угощением. «Нет, не говори», — добавляет Боб: пусть будет сюрприз.

Парака глядит вслед машине, но не двигается с места. Он знает, что в доме Джо Лихи ему будут не рады. У Джо и раньше были непростые отношения с соседями-ганига, и за 25 лет ничего не изменилось.

…Первые европейцы и миссионеры поселились на побережье Новой Гвинеи в XIX веке, но горные районы оставались неисследованными еще долго. Даже в 1920-х годах крутые суровые горы, тянущиеся через весь остров с востока на запад, считались необитаемыми. Но когда в начале 1930-х неподалеку от этих мест обнаружили золото, сюда потянулись геологоразведчики. Среди них — три брата из Квинсленда (Австралия): Майкл, Джеймс и Дэниел Лихи, потомки ирландских иммигрантов.

Вместе с проводниками и вооруженной охраной преодолев горный хребет, братья обнаружили за ним широкие плодородные долины, где, как выяснилось позже, обитало около миллиона человек, разделенных на племена и кланы. Горцы жили в деревянных хижинах, вытачивали из камня инструменты, сражались деревянными копьями и понятия не имели, что за пределами гор тоже существует жизнь (точно так же, как белые поселенцы по ту сторону понятия не имели о них).

Поначалу они принимали белых людей за духов. Но любопытство пересиливало страх, и они начинали вести с чужаками торговлю, поставляя им сладкий картофель, свиней и женщин в обмен на железные топоры и ракушки (на побережье их было много, а вот в горах они были редки и высоко ценились). Когда экспедиция сталкивалась с новым племенем, Майкл «Мик» Лихи, старший из братьев, стрелял в свинью, чтобы продемонстрировать свою суперсилу. Если аргумент на аборигенов не действовал и они вели себя воинственно, братья без сантиментов стреляли и в них тоже.

Так они прокладывали себе путь, пока в 1933 году не осели близ места, где вскоре будет основан город Маунт-Хаген. Со временем братья станут известны как «первооткрыватели» долины, а Маунт-Хаген вырастет в один из крупнейших городов страны.

…Полвека спустя молодой сиднейский журналист Боб Коннолли и его девушка Робин услышали от приятеля, что Мик Лихи, оказывается, был фотографом-любителем и во все свои походы брал фото- и кинокамеру. Заинтересовавшись этой историей, Боб и Робин тоже вооружились киноаппаратурой и отправились в Папуа — Новую Гвинею. Они решили повторить маршрут братьев Лихи и добраться до мест, где, по слухам, до сих пор жили аборигены, которые были свидетелями первого появления в их краях белых людей.

Результатом этого путешествия стал фильм «Первый контакт» (1983), где черно-белые записи с кинопленок Мика и его фотографии горцев перемежались с интервью, взятыми Бобом и Робин у аборигенов, еще помнивших те события, и у самих братьев Лихи (у двоих из трех — Мик умер в 1978-м). Фильм стал сенсацией. Конечно, сюжет о первой встрече аборигенов и белых людей, еще недавно не подозревавших о существовании друг друга, был классическим в документалистике, но обычно материал для подобных фильмов по крупицам собирали из старых дневников и судовых журналов. А тут зрителям не приходилось напрягать воображение, чтобы представить, как все было: участники событий сами рассказывали об этом на камеру.

Вот в кадре старик в вязаной шапочке, который был еще ребенком, когда пришли белые люди. «У нас говорили: они не из мира живых; должно быть, это наши предки, пришедшие из мира мертвых. Мы ничего не знали о внешнем мире, мы считали себя единственными людьми на земле. Мы верили, что наши умершие ушли туда, — он указывает куда-то вдаль, — превратились в белых и вернулись к нам в виде призраков».

А вот Дэнни Лихи, почти глухой и полуослепший, объясняет, почему насилие в их экспедициях было необходимостью: «Мы убивали людей только по одной простой причине — если бы мы не убили их, они убили бы нас и всех наших сопровождающих. Золото тут совершенно ни при чем».

Еще один горец: «У моего отца голова на кусочки разлетелась. А потом они перестреляли людей там, — он указывает рукой. — И там. И вон там, и везде вокруг».

Ближе к концу — снова старик в вязаной шапочке: «Раньше у нас каждый был сам себе хозяин. Но все изменилось, когда пришел белый человек. Они приказали нам работать — и мы работали».

…Во время съемок «Первого контакта» Боб и Робин познакомились с сыном Мика, 40-летним кофейным плантатором Джо Лихи. Мать Джо была из племени джига («женщина каменного века», любил повторять он); она умерла, когда он был совсем маленьким. Мик и не думал признавать ребенка, поэтому мальчика вырастил клан матери, где Джо выглядел белой вороной: кожа слишком светлая, а волосы такие тонкие, что перья носить невозможно. Когда он был подростком, его приютил дядя Дэнни, который, после того как золотое месторождение истощилось, начал выращивать кофе.

К моменту знакомства с Бобом и Робин у Джо уже была собственная плантация, Килима, и он был одним из богатейших людей в долине. Его внушительный дом с огромной спутниковой тарелкой во дворе резко контрастировал с соломенными хижинами аборигенов. Землю под плантацию он по дешевке купил у старейшины племени ганига и рабочую силу нанимал там же.

Джо не нашлось места в «Первом контакте», где речь шла о событиях полувековой давности. Однако Джо был продуктом того самого контакта, живым воплощением столкновения Папуа — Новой Гвинеи с современным миром. «Джо воспитывали австралийские колонисты, — объясняет Боб. — Его учили никогда не проявлять доброту, потому что доброта — это слабость. Учили никогда не позволять этим людям поднять голову». И это при том, что Джо по материнской линии сам был из этих людей.

Все это делало Джо идеальным героем для следующего фильма. И в 1985-м Боб и Робин вернулись в долину. Восемнадцать месяцев они жили в хижине на землях Джо, перетаскивая с места на место аппаратуру и неспешно фиксируя историю обострения отношений между ним и его соседями-ганига. Джо управлял капиталистическим предприятием в стране с общинным строем, где сама идея о том, что землю можно продавать и покупать или что богатство может быть сосредоточено в руках одного человека, была непостижима. Собственно, старейшина ганига Тумул и землю-то ему продал за гроши в расчете на то, что этот человек с его познаниями в «бизнисе» белых людей поможет разбогатеть и племени.

«Вранье, — раздраженно говорит Джо в картине „Соседи Джо Лихи“ (1989). — Ничего я им не обещал». Из фильма непонятно, было ли это недопонимание или мошенничество, но это и не имело значения: ганига хотели свою долю. «Скажем, он заработал 800 тысяч, — говорит в камеру молодой человек по имени Джозеф Маданг, — теперь и мы хотим заработать 800 тысяч. Это его деньги? Нет, наши. Он заплатил нам всего 600 кина, когда покупал Килиму. Так что мы все совладельцы — Джо и мы. Он богатый, теперь наша очередь. Нечестно, что все деньги зарабатывает один человек».

Больше года Боб и Робин снимали, как Маданг пытается собрать деньги, чтобы выкупить Килиму обратно (попытка провалилась), или следовали за Джо, когда он пытался отделаться от недовольства соседей небольшими денежными подачками (однажды он попытался задобрить Тумула, подарив ему разбитый грузовик, но племя явно считало компенсацию недостаточной).

Волнения в племени нарастали, и Джо в конце концов согласился основать по соседству еще одну плантацию, Каугум: он вкладывает деньги, племя — рабочую силу, прибыль делится (60% Джо, «потому что он берет на себя финансовые риски», 40% — племени, предоставлявшему землю и трудившемуся на ней). Финал второго фильма одновременно и обнадеживает, и внушает тревогу.

Съемки последней части трилогии, «Черная жатва», проходят пять лет спустя, когда на новой плантации созревает первый урожай — щедрый, обильный. «При хороших ценах ты будешь купаться в деньгах, — говорит Джо Попине Маю, новому старейшине ганига, и оба улыбаются в камеру на фоне только что посаженных кофейных деревьев. — Купаться!» Старейшина кивает: «Мое племя будет богатым. Бедные станут богатыми, богатые — еще богаче. И за это они будут благодарить нас!» Боб и Робин вернулись в долину (на этот раз — с новорожденной дочерью), собираясь снимать фильм о том, как племя распорядится своим новым богатством.

И тут одно за другим произошли два события. Сначала на мировом рынке обвалились цены на кофе, после чего племя махнуло на плантацию рукой: какой смысл во всей этой работе, во всем этом «бизнисе» белых людей, если все в любой момент может обесцениться? А потом в долине вспыхнула война: у союзного племени возник конфликт с давними врагами, и хотя ганига не были вовлечены в него напрямую, традиции велели им вступиться. Туземные войны выглядели почти театрально: битвы велись в оговоренное время на открытых пространствах, где каждый был как на ладони, а орудиями были копья, стрелы и деревянные щиты (снимая эти сражения, Боб и Робин иногда выносили оборудование прямо на поле боя). Но убитые и раненые были вполне реальные.

Ганига были заняты войной, а низкие цены на кофе не позволяли нанять работников со стороны, и богатый урожай Каугума гнил неубранным. Джо наблюдал за всем этим в бессильной ярости и отчаянии. Казалось, что капитализм и племенной строй сговорились, чтобы уничтожить и его, и ганига. Урожай съежился и почернел. Раздавленный, Джо отбыл в Австралию, где у него была земля и куда он еще раньше отослал жену и детей.

В конце «Черной жатвы» Попина Май безутешен. Его бизнес-партнер и покровитель отбыл в Австралию, друг погиб в бою, а плантация, которая должна была принести богатство и сделать племя частью современного мира, погребена под слоем гниющих кофейных вишен. В отчаянии он выходит на поле боя и ждет вражеской стрелы. В следующей сцене он лежит в хижине, из раны на груди сочится кровь. «Они уничтожили и меня, и мою плантацию», — говорит Попина в камеру. Последний кадр — покинутые кофейные поля.

Отсняв эту сцену (и отвезя Попину к доктору — в финале фильма он кажется умирающим, но на самом деле его рана благополучно зажила, и старейшина прожил еще несколько лет), Боб и Робин покинули Килиму и поселились в гестхаусе близ Маунт-Хагена. Плантация превратилась в зону военных действий, к тому же они уже сняли там все, что нужно: осталось закончить перевод диалогов — и домой. Но как-то в полдень Боба окружила группа мужчин из племени ганига. Они специально пришли в Маунт-Хаген, чтобы сообщить Бобу важную новость: вражеское племя, кулга, собирается его убить. Он был изумлен едва ли не больше, чем напуган: за что?! Ведь они с Робин всегда сохраняли нейтралитет в локальных конфликтах. Оказалось, их переводчик Томас Тайм купил ружье (страшное оружие в местах, где дерутся деревянными копьями), и кулга решили, что деньги ему дали журналисты. Бобу пришлось нанять двух телохранителей, а на ночь класть под подушку пистолет.
Сейчас он признается, что все эти годы не возвращался именно из страха. Он жил в Австралии, работал над новыми документальными фильмами, написал книгу «Снимая „Черную жатву“». В 2002 году Робин умерла от рака. Его новая спутница — тоже режиссер, в 2015-м у них родилась дочь.

Но однажды он получил электронное письмо от Джошайи Тайма, сына своего переводчика. Оказалось, что Джошайя живет в Порт-Морсби, столице Папуа — Новой Гвинеи, и, похоже, стал первым ганига, окончившим колледж. «Наши лидеры отказались от войн, и теперь все мирно», — написал он. Неужели у долины наконец появилась надежда? Чтобы это проверить, Боб снова отправился в Папуа — Новую Гвинею, рассчитывая найти там материал для четвертого фильма — на этот раз о развитии и изменениях к лучшему.

…Джо встречает Боба на крыльце. Ему под 80, но выглядит он почти так же, как в фильмах Боба и Робин, — разве что лысина появилась. А вот дом сохранился не так хорошо, кругом следы бедности и упадка. Спутниковая тарелка покрылась ржавчиной и больше не связана со спутником. В Австралии, куда он уехал после начала племенных войн, он пробыл всего несколько месяцев — а потом не выдержал и вернулся к тому, что осталось от его плантации. Сейчас на ней трудится всего несколько наемных рабочих, и доход она приносит очень скромный. Вторая, «совместная» плантация давно превратилась в джунгли.

Несколько дней спустя Боб прогуливается по глинистым дорогам долины. Замечая его, местные жители выходят из своих хижин поздороваться, и вскоре его окружает уже целая толпа. Все улыбаются, говорят, как рады его видеть, соболезнуют по поводу смерти Робин, рассказывают, что отказались от войны, обратились к Богу и теперь хотят жить в мире и процветании. Неловкий момент возникает лишь однажды. «Наш документальный фильм, который ты снял, — заговаривает человек по имени Джозеф Вагаба, — показывали по телевидению во всем мире. И мы все знаем, что ты получил за него высшую награду. Так вот, мы хотели бы узнать, собираешься ли ты выплатить нам какую-нибудь компенсацию за помощь в съемках фильма?»

Боб прекрасно понимал, что никогда не снял бы свои картины без помощи племени. Поэтому когда «Черная жатва» получила Гран-при кинофестиваля в Японии — $30 тысяч, — они с женой решили разделить их с ганига. Боб и Робин положили половину суммы на банковский счет в Маунт-Хагене, а контроль над ним передали Джо, Томасу Тайму и четверым старейшинам племени (которые были неграмотными и подписали банковские бумаги крестиками). Боб и Робин хотели, чтобы деньги пошли на стипендии для детей племени.

А потом деньги исчезли.

За несколько дней до приезда на Килиму Бобу наконец-то удалось встретиться с Томасом и потребовать отчета. Тот сказал, что хотел провести в деревню линию электропередач, но денег не хватило. Потом он собирался инвестировать в Каугум, но другие старейшины были против. Вместо этого он потратил все деньги на винтовку, патроны к ней и билет на самолет, чтобы доставить ее на остров. «У нас шла война, — объяснил он, — а у ганига не было оружия».

Мало кто из членов племени верил, что на это ушли все деньги. Племя пришло к мнению, что Томас просто взял их. Не украл, нет — просто взял, потому что деньги же принадлежат племени, а Томас — часть племени.

«Мы уже прислали вам деньги и были искренне рады, что они достанутся племени, — отвечает Боб Джозефу Вагабе. — После этого за них отвечали только вы — я больше не имел к ним отношения. Я свою часть работы выполнил».

Вопрос снят — во всяком случае, на время. Начинаются пышные речи о бизнесе, развитии и будущем долины. Последним берет слово Джим Лихи, сын Джо, но обращается не к Бобу, а к соседям. Он говорит им о необходимости работать, о том, что пора уже научиться рыбачить, вместо того чтобы все время выпрашивать рыбу у других. Все это удивительно напоминает сцены из фильмов Боба, где Джо точно так же пытался донести до жителей идеи инвестиций, бизнеса и ответственности. «Я слушаю эти разговоры уже 40 лет, — говорит Джим, — но реальных действий так ни разу и не увидел».

…Во время одной из прогулок по полям Боб и Джо проходят мимо здания церкви, к которой Джо теперь, оказывается, принадлежит. Боб заинтригован: 25 лет назад приятель не проявлял ни малейшей склонности к религии. Откуда вдруг интерес к христианству? «Я испробовал все традиционные способы, чтобы заставить их понять, — говорит он, имея в виду жителей племени. — Я стал Моисеем!» Вероятно, он хочет сказать, что именно религия (или, по крайней мере, распространение церквей) в конце концов принесла в долину мир. А может быть, он имеет в виду, что вел свой народ к земле обетованной, но, как и Моисею, ему не суждено было остаться в ней самому.

Боб почти сразу понял, что четвертого фильма не будет. О чем тут рассказывать? О том, что когда-то перспективные проекты вроде Килимы и Каугума так и не смогли возродиться? Что общинный строй ганига и бизнес-подход Джо оказались несовместимы? Боб и Робин уже рассказали об этом, и с тех пор никаких значимых изменений не произошло. Наоборот, по словам Боба, все постепенно приходит в еще больший упадок. Долина всеми забыта: никаких следов государственного присутствия, даже дороги до сих пор не вымощены. Появилась, правда, новая начальная школа — деньги на постройку выделила австралийская благотворительная организация, — но учителю не платили три года, а в здании школы по-прежнему нет столов, стульев и книг.

И все же последний факт вселяет в Боба надежду. «Этот учитель до сих пор не уволился, — говорит он. — Почему? Да потому что он ганига, у него есть небольшой участок земли, и его жена выращивает там сладкий картофель. А больше ему ничего и не нужно». И это правда: несмотря на нищету, нехватку общественных учреждений и отсутствие экономических возможностей, 75% населения Папуа — Новой Гвинеи способны обеспечить себя едой и жильем. В этой стране правительство не играет особой роли, а люди привыкли заботиться о себе самостоятельно.

В каком-то смысле долина, возможно, не деградировала, а просто вернулась в исходное состояние. Боб и Робин много лет наблюдали эксперимент Джо по глобализации, но древний племенной уклад свел на нет все его попытки. С одной стороны, такой уклад тормозит развитие, не давая местным жителям прийти к экономическому процветанию в его западном понимании. С другой — что если именно он удерживает общество от распада? Общинные традиции и выработанные ими системы обеспечения работают здесь уже тысячи лет, и их невозможно разрушить за несколько десятилетий — если их вообще возможно разрушить.