Сказочные замки Донецка

Многие думают, что память работает как видеоархив, где хранятся копии произошедших событий. На самом деле мы каждый раз реконструируем историю, шаг за шагом отдаляясь от истины. Так прошлое постепенно мифологизируется, и реальное становится трудно отличить от вымышленного.

— Мы уже долго работаем с темой памяти и анализируем, как с помощью искусства можно передать травматический опыт. Большую часть жизни мы провели в Донецке, и наш предыдущий кураторский проект был посвящен массовым переселениям с оккупированных территорий, разрыву собственной истории и потере материальных объектов памяти.

Мы используем разные медиа — от перформанса, инсталляции и интервенции в городское пространство до постфотографии. Очень удобно работать вместе, когда один из художников — мистификатор, а другой — антрополог культуры: вместе вы можете доказать или опровергнуть что угодно.

Сейчас до Донецка нелегко добраться. Мы долго думали о том, как формируется наше восприятие чего-то отдаленного в пространстве и времени: мы не можем проверить наши воспоминания и в некотором роде начинаем их мифологизировать. Когда мы начали вспоминать наши 90-е в Донецке, оказалось, что они больше похожи на артхаусное кино, чем на детские воспоминания. Мы попросили знакомых рассказать что-то из их 90-х — важное, смешное, причудливое, грустное, ужасное. Что из этих воспоминаний реальное, а что — детская фантазия?

Закрепить мифологизацию визуально мы решили с помощью лего — собирая макеты мест, о которых нам рассказывали. Для истории с банком мы собрали конструкцию, которая одновременно напоминает замок диснеевской принцессы и здание настоящего банка в центре Донецка, где могла происходить эта история. Для истории про гаражи мы создали замок-гараж с характерной надписью «Вася — лох». Для нас было важно столкнуть эти придуманные замки с реальным Донецком — живым, но уже несуществующим, перестроенным, отдаленным во времени. Поэтому на фоне — архивные фотографии мест, о которых идет речь. Так возникает хрупкое пространство, где давно прошедшие события встречаются с местами, которые давно изменились, которые сложно узнать даже тому, кто в них родился и вырос.

Площадь Ленина под красно-черными флагами

Это произошло где-то в 1990 году, мы только что переехали из квартиры на Смолянке в квартиру возле Гвардейки. Мы поехали в видеосалон — была такая услуга, голливудские мультики показывали в обычной комнате по телевизору. Салон был недалеко от площади Ленина. Мы сели на седьмой троллейбус. От конечной остановки нужно было по проспекту подняться к самой площади, и подъем очень крутой: площадь почти не видишь, пока не подойдешь к ней вплотную — тогда она открывается тебе вся сразу.

В этот раз, поднявшись, мы увидели, что на площадь Ленина вышли люди с красно-черными флагами. Вся площадь была в этих флагах. Мне тогда было шесть лет, и я знала, что флаги бывают красные — какие же еще? Других я не видела. Мои родители тоже удивились, мы даже остановились перед площадью. Потом папа сказал: «А, националисты!», и мы сразу пошли дальше.

Петро Говнов и другие воображаемые люди Донбасса

В середине 90-х прошла денежная реформа — купоны, которые ничего не стоили, меняли на гривны. Большинство банков в Донецке в те времена принадлежали так называемой донецкой элите — парням, которые еще не все отложили паяльники и перестали носить спортивные костюмы. У них было много денег, а менять можно было только какую-то конкретную сумму наличных. Но эти парни не обращали внимания на правила, поэтому кассирам в банках приходилось придумывать для отчетности воображаемых людей, которые будто бы приносили деньги.

На третий или четвертый день женщинам в кассах стало скучно, и они начали придумывать смешные имена. Так списки постепенно стали пополняться Петром Говновым и более неприличными вариантами. Увы, когда количество Говновых достигло критической отметки, кассирш разоблачило руководство банка. И теперь после смены (подчас 20-часовой) работницы были вынуждены переделывать списки воображаемых людей, придумывая более пристойные фамилии.

Гараж детского мыла

У нас в 90-е был полный гараж детского мыла — вроде бы дедушке выдали им зарплату. В металлической «ракушке» на окраине города рядом с «жигуленком» и старым барахлом высились несколько колонн серых коробок. Время от времени мы забирали несколько упаковок и приносили домой — в кладовку, к запасам солений, мешкам муки и поеденным молью шубам. У мыла были острые края и штамп «ГОСТ». Мне нравилось водить по надписи пальцем, пока не смылится.

Этих запасов хватило трем семьям на несколько лет. Помню, как я удивилась, когда однажды гаражно-мыльные колонны закончились и мыло нужно было покупать: в моем мире запас мыла был чем-то базовым и нерушимым.

Интересно, что мама не смогла этого вспомнить. Зато она помнит, как каким-то образом к нам попало несколько блоков сигарет, которые тогда котировались почти как валюта. Потом ними можно было расплачиваться со слесарями, сантехниками и электриками.

Хот-доги и сумка с деньгами

У меня был друг детства по имени Леха. В 90-е Леха занялся бизнесом — открыл бар, в котором можно было выпить чаю или водки и съесть хот-дог. Леха неудачно выбрал место и время: открыл бар зимой в заброшенном павильоне аттракциона с автомобильчиками в самых дебрях парка Щербакова. Кроме меня туда редко кто доходил, да и я ходил редко, а Леха каждый день там сидел и изобретал Очень Хороший Хот-дог. Свои эксперименты он проводил на мне, в результате чего я толстел и радовался (есть в то время было нечего.)

Однажды я пришел к нему и увидел человека в капюшоне, который скромно стоял в уголке с двумя большими сумками. Леха мне сказал: «Вот, Энди, имеется человек, который прячется здесь от бандитов. Он уже сутки примерно прячется — не взял бы ты его под крылышко?» Я всех брал под крылышко — у меня была дурацкая любовь к случайным интеллигентам, которых я ловил пьяными по ночам в городе. Я и этого Диму (условно говоря) взял, конечно. Оказалось, что в одной Диминой сумке деньги, а в другой — поддельные документы.

Дима зарабатывал на жизнь тем, что брал кредиты или в долг у бандитов и не отдавал, а переезжал в другой город. В Донецке он набрал уже очень много кредитов, и его начали тревожить нехорошие дяди.

Дима платил мне сто долларов в сутки на еду. Я шел в самый модный магазин — Maxim, отдавал сто долларов и свой хипповский рюкзак и говорил: наполните мне его пищей и напитками! Мне радовались, стоило мне войти. Сто долларов — это тогда было очень много, и на них можно было купить много разных напитков разных стран. Их мы выпивали с друзьями-художниками, которые набивались в нашу квартиру. Дима их первое время очень боялся, сидел в капюшоне и очках, но потом привык и втянулся.

Так я счастливо прожил зиму, когда однажды Дима сказал: «О, меня нашли!» (Так и не знаю, как он это понял — может, в окно увидел?) И Дима из моей жизни исчез, купив на прощание пару картин и оставив немного денег.

Я так решил, что его убили. Но, как мне потом рассказали, он слинял в Прибалтику по немецким документам и сейчас живет в Германии добропорядочным бюргером.

Лехин бар прожил до весны. Потом к Лехе пришли и сделали предложение, которое он бы и рад был принять, но не мог оплатить, и бизнес совсем зачах.

Кафе «Башня» и шесть таблеток тарена

В Донецке было такое место — кафе «Башня». Когда тебе было нечего делать, ты шел туда. Хозяин Сергей варил хороший кофе по-турецки. Но можно было и ничего не брать, просто сидеть — никто не мешал. Там встречались все. Я там провел, наверное, несколько лет, познакомился со всеми — и с кем хотел, и с кем не хотел.

Мое расписание дня было такое: репетиция в группе, потом мы шли «на „Башню“», потом на бульвар, а ночью выпивали две-три бутылки водки. Очень простая жизнь.

Однажды я встретил там парня, которого звали Терминатор. У него был тарен. Это часть военной аптечки — шесть таблеток тарена. Я говорю: хорошо, каждому по три! Мы уже разделили, но тут как из-под земли взялся еще один парень: «О, у вас тарен! Давайте делиться». Окей, дали ему по таблетке, выпили по две каждый.

Через полчаса я сказал: слава богу, что не по три. Это был худший опыт в моей жизни. Я не могу это даже объяснить и описать. У Сальвадора Дали есть такая картина: мужчина, из которого выдвигаются ящики, он весь состоит из ящиков — грудная клетка и все прочее. Я ходил так, будто ноги у меня — тут, руки — тут, живот где-то в двух метрах от ног, а головы нет. Это длилось часа три, было очень тяжело — наверное, лучше, чем умереть от фосфорного отравления, но хуже, чем все остальное.

С тех пор я никогда больше не ел тарен. А все эти люди умерли. И этот парень, хоть он и был Терминатор.